January 3rd, 2007

Лимонов

Дело о путевых дневниках Кафки

"...краснощёкий парень, всё врем читающий "Интересную газету", которую он беспощадно взрезает ребром ладони, но затем с постоянно изумляющей меня тщательностью праздных людей аккуратно складывает, словно шёлковый платок, многократно перегибая, приплющивая внутренние края и расправляя внешние, обхлопывая поверхность, чтобы в конце концов при всей её толщине запихнуть в нагрудный карман. Следовательно, он ещё дома её почитает..."

Ф. Кафка "Дневники", Москва "Аграф", 1998, стр 345 - 346, перевод Е. Кацевой

Дело в том, что открыв томик дневников, первым делом, уткнулся в сложно-сочинённую схему проезда к издательству "Аграф". Схема изображает все транспортные развязки "Марьиной Рощи" с указанием направлений, улиц и даже автобусных остановок. Причем само здание с издательством увидел в последний момент. Очень странный и непонятный артефакт - для кого? Для авторов? Оптовиков? Каких-то случайных посетителей, которым невозможно будет объяснить дорогу по тут же пиведённым телефонам? И причём здесь, всё-таки, Кафка?
Карлсон

Дело о трахее

Дело в том, что родной Чердачинск удивил двумя вещами - маринованными перепелиными яйцами в стеклянных банках (продают как консервированные помидоры) и ссылками в троллебусе на сайт бесплатного (или дешевого) проезда - типа для ветеранов, что ли? которые, что ли, пользуются интернетом? Остальное осталось (насколько хватило глазу) прежним, несмотря на новые дома и магазины, что погоды не делают.

Чердачинск вообще такое место, в котором ничто погоды не делает. И никто, атомированность какая-то, каждая шестирёнка пробуксовывает вхолостую в своей собственной плоскости. Нет сцепляющего материала. Нет тесноты или плотности информационного (какого угодно) излучения. Оттого здесь можно так - на обочине. На окраине. Куда приехал и с тех пор не выходил. То есть, с прошлого года не был на улице. Впал в сонную медитативность (медитативную сонливность), ем и сплю, сплю и ещё немного читаю, но вот чтобы писАть как обычно - много, с перехлёстом, с пересаживанием с файла на файл (драйв такой всё успеть), этого нет - ничего не пишу, файлы заготовок остаются неизменными. Ни одной мысли. Расслабуха, расслабон. Слушаю как мама жалуется на отца. Слушаю, как рассосредоточенно молчит у телевизора отец. Броня и Белла гоняют друг дружку. Все!

Оттаяли желания. Вдруг неутолимый голод: потому что мама готовит и можно расслабиться, стать моложе, чем ты есть. Мамины разносолы, прибамбасы, от которых отвык, которые не вписываются в построенную тобой повседневность. Вдвойне вкусно, ибо избыточно. Комнаты тут столь просторные, что кажется невозможно протопить, мама повышает градус теплоты полов, но воздух продолжает висеть прохладными кубометрами. Так жаренная курица домашней выпечки отличается тщательностью прожарки всего мяса (не только шкурки, да?), всей мясной поверхности, которая после прожарки становится суше и как бы аккуратнее. Трудно найти на этих территориях место, ловишь себя на желании забиться в угол. Ещё не ходил в отстроенный осенью домик для гостей во дворе - ощущение что тебе вообще сложно выйти из дома.

Collapse )
Карлсон

Дело о дневниках Кафки

Дело в том, что буквально через полчаса после того, как я вывесил текст о дневниках Кафки, Светочка ratri нарочными из самого что ни на есть города Пекина прислала рукопись своей книжки о том, как Франц русских писателей читал. Некоторые фразы и цитаты выписываю для работы.

На примере записей об Эдуардовой хорошо видна специфика дневников Кафки вообще, представляющих собой "промежуточный жанр" . Эти записи включают в себя отражение каждодневных событий, попытки самоанализа, творческие наброски и заготовки материала, что существенно отличает их от дневниковых записей многих других писателей, например, Толстого или Гёте. Писатель, как известно, не стремился переносить на страницы своих дневников лишь события и факты окружающей жизни. Гораздо более его интересовал той общий смысл, который он улавливал за этими событиями. Вальтер Зокель так описывал процесс возникновения произведений Кафки: "…самое личное, самое интимное тотчас же расширяется до метафоры, а метафора - до рассказа" .

О важности России для Кафки можно заключить уже из его дневниковых записей начала 1912 года. В длинном пассаже он описывает свое чувство одиночества, потери связи с собственной семьей и затерянности в мире: "…ты на данный вечер выбыл из своей семьи с такой абсолютностью, какой ты не мог бы достичь самым дальним путешествием, и пережил такое необычное в Европе чувство одиночества, что его можно назвать только русским" (с.127). Такая топографическая конкретизация собственного чувства одиночества неслучайна. С одной стороны, при помощи этой метафоры Кафка противополагает Европе территориально удаленную и, очевидно, отличную от нее Россию: Россия - это не Европа или не совсем Европа. Это особая страна, где возможна такая интенсивность переживаний, которую невозможно достичь "самым дальним путешествием".
Следующий смысловой уровень этого высказывания Кафки заключается в противопоставлении двух способов жизни: включенности в круг общества и семьи и выключенности из него. Эта метафора характеризует отношения Кафки и окружающего писателя мира. Здесь Европа - это символ тихой семейной жизни с ее удобством, размеренностью и определенностью. Россия же в контексте этой записи Кафки являет собой другой путь. Россия здесь - это символ бегства из прозаичности, синоним самостоятельно избранной изоляции, и внутренней освобожденности от условностей круга семьи. "Бегство" в Россию - пусть и вымышленное - приобретает, таким образом, черты "экспедиции за правдой" внутрь самого себя. Конечно, это воображаемая, "поэтическая" Россия. Но содержанием эта метафора Кафки наполняется благодаря определенным знаниям об исторической России.

Collapse )
Карлсон

Дело о булемии

Дело в том, что я никак не могу распробовать еду; съедаю быстрее, чем наедаюсь, проглатываю, не успевая умаслить слюной и умыслить взятый кусок; глотаю и снова спускаюсь на кухню за очередной тарелкой еды, мама-мама, я же похудеть хотел!

За окном, между тем, занимался рассвет. Здесь он начинается примерно так же, как в Москве - с сиплой, стальной неопределённости-определённости. Только в Москве он на этом и заканчивается, а тут продолжает развиваться, пока не дорастает до обнажённого, можно сказать, солнца. Впрочем, сегодня и здесь обещали плюс. Впрочем, флюс (снега) ещё лежит за окном, где деревья запутаны как на златоустовской гравюре (то есть чёрные трещины с проседью на фоне белого фона). Так что всё может быть.

В компе десятый час утра, значит, в Мск, соответственно, восьмой. Два часа как корова языком, я их не чувствую. Очень интересное ощущение - жить сразу в двух временных поясах. Это как лево и право - с одной стороны, завязь утра, с другой - развязка ночи; значит ты - как-то вот между. Возможно, это просто синдром отмены, ибо не курю, не курю, не курю, не курю. Который раз.
Карлсон

Дело о взгляде из окна

Дело в том, что я сижу у окна и смотрю как поднимается солнце. По небу плывут облака, похожие на льдины, иной раз словно бы видно воду, по которой они плывут, проталины, а кое-где поток затуманен и уходит вглубь. Из-за воздушной многослойной полистилистики и происходит вскрытие светила. Для тех в Мск, кто уже забыл как оно (и вскрытие и светило) выглядят, попытаюсь описать. Желток, сваренный в чефире или йоде, обёрнутый золотистой мятой бумагой или же подбитый, набухший глаз, с кровавым подбоем, не доходящим до состояния кровоподтёка, ибо проносящиеся мимо облака облегчают участь, рассасывают сгущение, разносят вираж по всему выцветшему, разошедшемуся на лоскуты лоскуту. Из-за самой большой льдины, что подбила сам глаз кажется: желток лежит плашмя, нарыв сейчас прорвётся и день пойдёт гулять, ан нет: Уфимский тракт внизу (загороженный сумеречными деревьями) ещё пуст и день не торопится сбыться.

Значит, перед домом проходит дорога номер раз - это улица, улица обычного пригородного посёлка, белая со следами машин, такими продольными, как если дорога - это тампон, которым протяжно подтирали промежность; только улица эта односторонняя, нечётной стороны не существует. Точнее, она существует, но по ту сторону тропинки, разделяющей посёлок на две неравные части (с одной стороны психбольница и фабрика глухонемых, с другой, оканчивающейся железнодорожными путями, целый завод, некогда работавший на оборону), окружённые зонами запустения и отчуждения. Дом выходит на дорогу и на небольшую площадку, некогда бывшую картофельным полем. Когда бабушка и дедушка были ещё живы, то здесь, перед забором, между дорогой и рощицей, сажали картошку. Однако, позже, в конце 70-х в поселке проложили теплотрассу и картошку садить перестали. Странно, но и горячей воды не прибавилось, кажется, и отопления тоже. Отопление появилось ещё позже -с газификацией посёлка, не имеющего, между прочим, названия. Когда троллейбус останавливается, то говорят "Больница" или "Посёлок АМЗ", хотя сам АМЗ находится ещё дальше, через остановку на конечной, а больница тоже (в прямо противоположной стороне) на остановке "Улица Маяковского".

Collapse )
Карлсон

Дело о рассвете. Цитата из Жакоте


Дело в том, что похожее описание вида из окна" нашёл с разлёте в "Самосеве" Филиппа Жакоте (перевод Б. Дубина и М. Гринберга), точнее в цикле "Навеянное облаками":

***

В воздухе прорисовалась розовая жилка,
ещё одна, и ещё, словно под кожей
юной руки, полнятой при встрече.
В свет проникает какая-то мягкость,
словно помогая выйти из тьмы.

Сколько перьев, горлинка для твоих крыльев,
сколько нежных слов на губах твоих, незнакомка...



Collapse )