November 14th, 2006

Карлсон

Дело о коробке катриджей

Семиглавый Мар – Шипово
(Расстояние 1209 км, общее время в пути 1 д 3 ч 21 м)
Дело в том, что вечер перестаёт быть томным. Пограничных пунктов, оказывается, четыре. Сейчас мы въехали на территорию суверенного Казахстана, потом снова окажемся в России для того, чтобы во второй раз попасть в бывшую советскую республику.
Проводник в некоторой ажитации приволок мне целую коробку катриджей. Сначала подослал проводницу, ранее снабдившую меня тряпками. Видимо, это был пробный шар. После первого поста она пришла с причитаниями о взятке: пришлось дать, чтобы пропустили, а на её карман деньги значительные!
Когда клиент (то есть, я) дозрел, они дожали его (то есть меня) упаковкой катриджей, что отныне я везу в подарок. Проводник (тот самый, что отказал мне в ложке и вилке) очень долго распинался, де, никакого криминала, всё чисто и всё честно, я имею право на провоз любого товара до трех тысяч долларов, в случае чего, если обман обнаружится, мне ничего не будет, а вот его посадят на кулкан. Он даже пытался материться, но выходило неубедительно.
Во мне боролись несколько стихий. Жалость и отвращение, высокомерие (хотелось чтоб поскорее оставили в покое) и извечное желание помочь ближнему. Нерешительность мне не свойственна, отказать мог легко, но пожалел, как есть, пожалел. Быть мне теперь контрабандистом.
Туалет открыли. Пошёл чистить зубы.
Карлсон

Дело о переименовании Фрунзе

Шипово – Перемётная
(Расстояние 1251 км, общее время в пути 1 д 4 ч 34 м)
Дело в том, что вот и казахские пограничники пришли. Поставили печати. В вагоне минимум света, из-за чего процедура упрощается. Тусклый, розовато-сладковатый свет, из-за него невозможно читать книги или газеты, только с экрана лептопа, что светится выпуклыми буквами.
Ждём таможенников.
Остановились мы напротив поезда «Киев – Астана», окна в окнах. В том поезде тоже тусклый свет, позволяющий видеть лишь натюрморт на столе. Бутыли с минеральной водой, стакан в подстаканнике, чайная ложка. Ровно два окна напротив, картинками в чужую жизнь. Людей нет, но присутствие ощущается. На рождественский вертеп похоже. Зачем-то.
Неожиданно свет напротив гаснет (одновременно в двух купе, доступных взгляду), через мгновение так же неожиданно зажигается – в одно купе входит мужчина в белой рубашке, потом закрывает дверь и появляется уже в другом окне. Я вижу женщину, которую разбудила неожиданная яркость или белая рубашка. Она лежала под простыней, теперь поднимается, у неё кудри, она заспана и симпатична. Между ними (белой рубашкой и заспанными кудрями) очевидно есть некая связь, но какая? И почему тогда, если они вместе, то разведены по разным загонам?! Ведь и в том и в другом отсеке вторые нижние (уж не говорю о верхних полках) свободны.
Никогда уже не узнаю. Так странно. Когда я в прошлый раз приезжал в Алма-Ату никакой Астаны ещё в помине не существовало. Когда распался Советский Союз, мы с Киприяновым окончательно потерялись. Раньше перезванивались изредка, хотя дозвониться до Кара-Балты всегда оказывалось проблематичным – и напрямую и заказывая разговор через телефонистку. А теперь и вовсе пропасть. Препятствия казались непреодолимыми. Фрунзе переименовали в Бишкек.
Кажется, именно тогда в первый раз я почувствовал как бывает когда политика и большая история вмешиваются в жизнь маленького человека.
Карлсон

Дело о профессиональных путешественниках

Перемётная – Уральск
(Расстояние 1291 км, общее время в пути 1 д 5 ч 19м)
Дело в том, что я всегда завидовал профессиональным путешественникам. Не таким, как Фёдор Конюхов или Юрий Сенкевич, но поэтам и прозаикам, объезжающим город за городом, страну за страной. Дмитрия Александровича как не встретишь, он всё из Керчи в Вологду, из Вологды в Керчь. Тима такой же. Ольга Александровна. Лев Семёнович. Аня. И другая Аня, жена Миши. Славка. Шабуров вот в последнее время. Да и Люся долго дома не сидит, имеет право…
Когда я жил в Челябинске, то время от времени мы с ребятами приглашали разных поэтов, многие останавливались у меня. Приученные к походным условиям, с компактной сумкой и стальным желудком, они чётко и профессионально отрабатывали программу, собирали обожание и аплодисменты, отчаливая в новый пункт назначения. Скажем, после Челябы мы с Дмитрием Александровичем поехали в Свердловск, жили вместе в гостинице и я мог наблюдать, как он живёт, отстранённо от ситуации, как мгновенно выпадает, начиная рисовать картинки мелкими, медитативными штрихами. Как пионер, «всегда готов» к труду и обороне. Любо-дорого посмотреть.
Вот и в Москве одна из самых распространённых и приятственных светских тем – кто откуда приехал или же собирается уехать. Такое ощущение, что постоянно разъезжающие профессионалы успевают прожить на несколько жизней больше.
Это я уже по себе сужу – с тех пор, как я покинул дом родной и перебрался в столицу, у меня ровно на одну жизнь стало больше. Даже если ты уезжаешь, твоё существование в месте убытия не останавливается, но, странным образом, продолжает длиться параллельно реальному. Думаю, это чувствуют все приезжие. Все уезжие.
Но то, что заманчиво со стороны, оказывается хлопотным и накладным, если ввязываешься в поездки сам. Дискомфорт и отсутствие привычного уюта, зависимость от чужих людей и извне привнесённого. С ужасом думаешь о звёздах шоу-бизнеса, вынужденных бороздить страну вдоль и поперёк. Сплошные бесчеловечные переезды, когда чёс да чёс кругом, адский труд, выжимающий до последнего предела.
Я, конечно, праздный человек, но не до такой степени.
Карлсон

Дело об излучении левкинского стиля

Уральск – Казахстан
(Расстояние 1409 км, общее время в пути 1д 7 ч 37 м)
Дело в том, что топоним понятен – Казахстан граничит с Уралом, в том числе с Челябинской областью, был бы я порасторопнее, похитрее, можно было бы выкроить денёк-другой чтобы заглянуть на Печерскую, 10. Но тогда возникал хоть какой-то прагматизм, а мне этого сейчас не нужно.
Кажется, я запутался по чьим землям мы теперь несёмся? Если учесть, что последний раз мой паспорт штамповали казахи, значит преодолели мы лишь половину пограничных препятствий, или я что-то упустил? Ведь сильно хочется спать, поскольку свет в купе тусклый, поистине нетварный, глаза слипаются как у куклы, положенной в коробке на бок. Читать сложно, нашёл в ноутбуке файл с недавним Левкиным (построчечный разбор бунинского «Чистого понедельника»), увеличил шрифт и ушёл с концами. Разнообразил существование, съев мандарин, отныне в воздухе подвисает нечто новогоднее. Кстати.
Вот и сижу, наблюдая мутацию стиля, как левкинские излучения проникают через оболочку соседнего открытого файла, соседнего открытого-прикрытого окна. Тоже ведь чужая жизнь, чужие (высокие) отношения.
Все сидят по норам. Даже проводники прекратили копошение. Только дребезжание обшивки под дерево, только колёса, перемалывающие фарш. Над всем Казахстаном (или мы снова в России? Но почему такое название?) сплошной Малевич, в котором состав вычерчивает тоннель (так и вижу его со стороны). Словно мы подводная лодка или аквариум, упавший на самое дно Марианской впадины.
Карлсон

Дело о боязни сбиться

Казахстан – Чингирлау
(Расстояние 1488 км, общее время в пути 1 д 9 ч 16 м)
Дело в том, что я всё время боюсь сбиться в хронотопе; почему-то важно соответствовать естественному порядку. Даже если художественная литература. Ну, если в рядовых станциях ещё можно запутаться, то пограничные пункты должны совпадать, иначе какое-то целенаправленное введение в заблуждение выйдет. Мде, дискурс продолжает мутировать, надо бы избавится от стороннего. Хотя бы закрытием дополнительного окна.
Но сначала дочитаю. Очень уж душеподъёмно. Никак не могу вспомнить, курит Левкин или нет
Карлсон

Дело о перемене участи

Чингирлау – Илецк1
(Расстояние 1555 км, общее время в пути 1д 10 ч 37 м)
Илецк1 – Жайсан
(Расстояние 1651 км, общее время в пути 1 д13ч 12м)
Жайсан – Актобе
(Расстояние 1750 км, общее время в пути 1д15 ч 42 м)
Актобе – Кандыагаш
(Расстояние 1844 км, общее время в пути 1д 17 ч 30 м)
Кандыагаш – Жем
(Расстояние 1952 км, общее время в пути 1д 19 ч 21 м)
Я проснулся от нестерпимо яркого солнца. Ещё до того, как открыть глаза. Июльский день. Обломовка. Предгрозовая духота, лиловый жар. «Где к зловещему дёгтю подмешан желток». Полная метаморфоза состояния мира вокруг, мгновенная перемена блюд, полное переключение сознания. Эйфория, приходящая на смену похмелью. Я всё проспал, сон мой брат, подготовил кардинальные изменения, из-за которых всё теперь не так. Словно и не со мной вовсе.
Выглянул в окно – степь да степь кругом, равнинная монотонность, разнообразная внутри, всё тот же Малевич, правда, другого периода, более ранний, Малевич революционного пафоса преобразования действительности. Нищета уступает место тщете. Организм требует полной перестройки, начинаешь хвататься за гаджеты, брызгаешь в нос, закапываешь в глаза, чистишь зубы, умываешься, брызгаешься одеколоном. Оказывается важным встроиться в новое, качественное иное, состояние. До пробуждения ты совпадал с движением поезда, всех его протянутых в одну сторону кардиограмм; теперь же иное – поезд отдельно, степь вокруг отдельно, плюс ты, отдельный от поезда и всего вокруг. Возникают зазоры и отчуждения, в которые набивается песок тепла, медленный ветер и пыль, много пыли. Ибо солнце подсвечивает отныне видимую взвесь, словно бы, ну, да, внутри аквариума. Новое знание о среде обитания, приходящее на третий день передвижения, когда количество – в солнечное качество, подсвеченное изнутри.
В окне всё тоже – аристократический минимализм трёх нот: небо, солнце, облака. Вяленая трава. Выцветшая киноплёнка. Изредка встречаются странные заборы, сплошь состоящие из дыр, они неприкаянно торчат возле железнодорожных путей, внезапно, без всякой логики начинаются и без всякой логики заканчиваются. И нет ничего, кроме этой буро-малиновой горизонтальности, перетекающей в небо. Ещё вчера небо спотыкалось о ландшафт, сегодня сливается. Как если то же самое состояние, только немного другими словами.
Вышел на десятиминутном полустанке без перрона, где вокзал похож на сарай, а рядом рассыпана горсть случайных домов и люди, каждый по себе, словно бы тщательно выстроенная мизансцена, вписанные во всеобщую безучастность и параллельность. Холодный ветер, переходящий в мгновенный вечер. Ну, да, типичный такой «Казах-фильм». Летнее исподнее оказывается обманчивым, ибо на земле все в куртках, бушлатах, а ты вылез едва ли не в майке, то есть, лето остаётся внутри поезда. Солнце зашло за ситцевую шторку и всё очередной раз стало иначе. Совсем иначе.
Изменился сам звук движения поезда, отныне он вкрадчивый, как по маслу, словно бы смазанный толчёным песком и подкрашенный звуком потусторонней заунывности, как если акын дёргает одну или две полупрозрачных струны. Потерялась, угла в сторону определённость – звучания, протекания, всего. Движение, с одной стороны, стало более определённым, линейным, но с другой – размазанным по степи, самоуглублённым. И внутренний организм не поспевает за этой перестройкой внешнего организма.
Карлсон

Дело о том, что я всё проспал

Жем – Шалкар
(Расстояние 1942, общее время в пути 1д 22 ч 16 м)
Последнее, что я помню из вчерашнего: дочитал Левкина, выключил свет, растянулся. Мы остановились. По коридору толпой пошёл народ. В дверях возникла саратовская крашенная тётенька с Мураками наперевес – нас уплотнили, из ночного тумана возникли пассажиры и нам пришлось распрощаться с одноместностью. Из-за обострения коммунальности сон (защитная реакция организма) стал плотным, непроходимо густым, в него провалился как в штольню, никаких тебе оттенков.
Потом начали топить, воздух приобретал вещественность уже даже не бальзама, но жидкого камня, на котором ты поджаривался с разных сторон или, точнее, варился яйцом всмятку. Засыпая я чувствовал себя желтком (на мне, кстати, желтая же майка, подаренная Бергером «Умственныя Эпидемiи»), вокруг которого загустевает белок, а скорлупа приобретает хрупкость.
Потом были таможенники, прохладные как косой дождь по стеклу. Но их я уже плохо помню. Пришли, стали шарить, попросили паспорт. Нашли коробку с картриджами. Стал сонно объяснять, что везу в подарок. На вопрос сколько штук, сказал тридцать, хотя их там, наверняка, больше сотни и это видно невооружённым глазом.
Однако сонность, которую не нужно даже симулировать (сидел болванчиком и мечтал вытащить «сон» из «глаза») оказалась заразительной. Погранцы не то, чтобы смилостивились со мной и оставили в покое, понимая, что от сонного человека сложно добиться внятности, но умиротворённость (я видел как незримым осьминогом она растекается по купе, вытягивая плавные щупальца) победила подозрительность. Если так сладко и безмятежно, значит, совесть у пассажира спокойна? Или некогда – ведь впереди ещё столько вагонов, и там не по двое, а по четверо или даже шестеро и всех обшманать нужно. Или что-то ещё. Короче, чем серьёзнее я настраивался лепить контрабандистские отмазки, тем расслабленнее и невнимательнее становились ОНЕ.
И снова провал в сон (мысль, крутящаяся по кругу: не забыть записать про курение Левкина, не забыть записать про курение Левкина), из которого извлекает очередное требование предъявить паспорт. Уже, вероятно, с казахской стороны. Очнувшись, спрашиваю у саратовской Мураками архитепическое:
– Это белые или красные?
Звучит шуткой, но, на деле, просыпаются глубинные пласты, недавно прочитанные Платонов и «Неопалимая», все фильмы о гражданской войне одновременно. А вот как возвращают паспорт уже не помню, ибо засыпаешь быстрее, чем думаешь или действуешь.
Последнее что было: чувство голода, проступающее внутри смазанного влагой сна. Как если ты заглядываешь в темноту колодца и различаешь в нём намёк на несуществующий свет…
Карлсон

Дело о варёном яйце

Шалкар – Саксаульская
(Расстояние 2282, общее время в пути 2 д 54 м)
Дело в том, что потом ты просыпаешься, то есть, буквально – высыпаешься, тебя рассыпали, высыпали на пустую сцену, залитую светом сотен софитов. Снова жарко, но уже не как в яйце, но как в воде, которая кипит вокруг яйца, то есть, как бы более естественное ощущение, более правильное, более точное.
Сейчас солнца нет, напряжение тепла спадает и тело возвращается к привычным очертаниям. Однако, что это было? Очевидный сбой в программе, нарратив комкается и летит в сторону. Засыпая я окончательно разгладил все складки на поверхности, сделал из него (из себя, делающего его) простыню.
После того, как прочитал Левкина, все окончательно стало понятным и посчитанным. Возникла очевидность и я подумал даже бросить эти записки, почувствовал исчерпанность проекта, вычерпанность содержания, которое одно-единственное и имело смысл. Но это, во-первых, сон, из-за которого пришлось пропустить несколько станций, во-вторых, резкая перемена климата и попадание из осени прямиком на верхушку лета (что оказалось фантомным, но, тем не менее, на пару часов таким очевидным). Наложилось друг на дружку и изменило ход игры. Теперь до самой Алма-Аты хватит микродвижений собирания, перестройки и попытки нового соответствия новой ситуации.
До самой Алма-Аты, так как когда выходишь в город и город наваливается шершавым, гранитным (или асфальтовым) боком, то перестаёшь мониторить внутреннее так же тщательно, как и раньше, вертишь головой в разные стороны, слушаешь попутчиков, подмечаешь экстенсив. Тебе уже не до внутри.
Ладно, лихорадка спала, нужно пойти и заварить лапши с французским соусом или соусом Балоньезе, какая упаковка там ещё осталась? По коридору ходят сморщённые старухи, но репертуар у них прежний: вода-минералка-пиво, шерстяные носки, шали-шали. Как если бы позавчерашние тётки съёжились и сдулись и только их товары остались в полной неизменности. Местные торговки меньше говорят, но дольше смотрят, пристально, призывчиво. Они не торгуют, они выпрашиваютнепонятно чего. Очевидно же, что товарно-денежные отношения, на которые они претендуют не могут решить вопросы, требующие хотя бы и отсроченного решения.
Карлсон

Дело об уличной торговле

Саксаульская – Аральское море
(Расстояние 2334, общее время в пути 2 д 1 ч 57 м)
Разумеется, моря не видно. Важны влажность и разница – два часа непереведённого времени. За окном снова мгла, ничего не видно, сплошная непроницаемость. То, что принималось за временное помутнение превратилось в вечер, в вечность, в кратковременный закат-откат –летний день промелькнул миражем, вспыхнул шутихой и исчез за поворотом, будто и не было вовсе. Вчера ведь тоже топили на измор, а к ночи вагон остывал и начинало сквозить из всех щелей, и вид из окна, и запахи – в темноте всё возвращается к норме, то есть, к тому, что воспринимается нормой.
– Пирожки. Пирожки с картошкой. С капустой. С капустой пирожки.
В голове толпятся полые, полузнакомые люди – юзеры из «Живого журнала», редактора-начальники, авторы или медиальные персонажи. Те, с кем общается в двустороннем или одностороннем порядке. Однако, пока ты здесь, пока движешься с той стороны зеркального стекла, все они становятся призрачными, словно бы обведёнными контуром, но незаштрихованными. Это из тебя вместе со столичным воздухом-духом выходит твоя прежняя жизнь.
– Рыба копчёная…
Прошла по коридору незамеченная, а запах коптильни завис, до сих пор разъедает сквозняк. Смешиваясь с запахом машинного масла, заменяющем железкам лимфу.
Тем и хороша дорога, что в процессе всё меняется настолько, что кажется оставаться в прежнем виде невозможно. Да только возвращаешься потом в сонные комнаты и реальность вновь стягивается над головой, будто ничего и не было вовсе. Конечно, путешествия откладывают личинки где-то на самом дне бытийственного ила, да только икра их эволюционирует крайне медленно, незаметно – как последний приплод в урожай, сгнивающий ещё до того, как созреть. Впечатления нестойкие, словно эфирные масла. Словно сон, атмосфера которого выветривается за мгновение до пробуждения. И всё, что не поймано, уходит безвозвратно. Вот для того-то и нужна стенограмма.
– Рыбка, рыбку жаренну берём?...
Расправить полотенце и простынь. Помыть руки с мылом. Разбрызгать воду на половике, пиалу кипятка (едва не ошпариться), пиалу холодной воды. Заварить остатки сухофруктов. Помыть руки с мылом. Почистить мандарин. Съесть остатки сухофруктов с соусом балоньез. Прогуляться и выбросить мусор. Заодно помыть руки мылом. Сбрызнуться одеколоном. Неожиданно решить почистить зубы. Почистить зубы. Снять обувь. Прочитать две главы «Бесов». Тупо смотреть в окно, где выключили изображение. Тётушка-масленница (лицо блин) с бутылкой минеральной воды «Шалкар» («40 лет на рынке»). 25 рублей, берёт рублями. Мураками отвернулась к стене, ей страсть хочется поговорить, сочувствую, что попутчик достался неразговорчивый.
Она из местных. Уехала из Казахстана в 1976, нет, в 74 году. Жила недалеко от Чимкента. У меня из Чимкента было полроты однополчан и они с таким смаком говорили об этом городе, что казалось – центр мира. Госпожа Мураками (между прочим, накрашена, аккуратный маникюр, манеры) говорит, что Тюратам (бывший Ленинск), проезжаемый ночью (стоянка семь минут) – это космодром Байканур, но со станции его не видно. Зато видно, «посмотрите какие», звёзды. Звёзды действительно «какие»: крупного помола, сочные, воспалённые. Её провожал толстый муж и худенькая дочь. Ещё у них есть сын – толстый папа говорил с ним по телефону («Да, провожаем маму»), так я и узнал, что едет не он, а она.
Напоминает мне маму. Не выдержала, обернулась.
– Это так поезд трясёт, а мне всё кажется, что это вы печатаете. А как не посмотрю – руки у вас на месте…
На каком? Ведь, правда, это я печатаю. Хотя, конечно, поезд дребезжит громче и разнообразнее. «Симфония псалмов».
А ещё лучше ехать так долго и нудно с тобой. Потом что больше никого и ничего. Бессюжетно. Бессобытийно – как это обычно бывает. То есть, происходит нечто или не происходит – решаем сами полюбовным соглашением – что именно наделять статусом события, а что нет.
В дневниках Кафки упоминается «вавилонская шахта». В противовес башне, «вавилонская шахта» – это минус-событие: если в жизни долго ничего не происходит и она линейная как железнодорожное полотно, проложенное сквозь степь, то малейшее колебание активности вырастает до самого что ни на есть грандиозного масштаба. В сущности, такая одинокая поездка в условиях шаткого паритета комфорта и дискомфорта оказывается метафорой обычной человеческой жизни с сокрытым от себя самого ожиданием конца.
Да, если ехать вдвоём (экстравертно, а не так как сейчас), то можно бесконечно заниматься любовью, вколачивая себя в любовь, а не в текст. Но ничего не поделаешь – таковы условия эксперимента, придуманного для самого себя, хотя заранее знаешь: выходя на перрон в Алма-Ате выкрикнешь: «Я сделал это!», но легче или радостнее не станет. Придётся отвлечься на встречающих и на город, на людей идущих мимо, шумы и дымы, коих, перемешанных с мусором и криками птиц, на перронах водится предостаточно.
Карлсон

Дело о саморефлексии

Аральское море – Казалинск
(Расстояние 2462, общее время в пути 2 д 3 ч 53 м)
Дело в том, что я всё время думаю, чем всё это (записки) может закончиться? Ведь нельзя же бросать на полуслове, на незавершённости сюжета, исчерпанного самой исчерпанностью. Хотя, если искусство отражает (пытается отражать) жизнь в формах самой жизни (путевых заметок), подобной незавершённости не избежать. Ничего странного: заканчивается один сюжет (промежуточный, подорожный) и начинается другой (алма-атинский), нужно ли их объединять?
С другой стороны, какая-то, хотя бы маломальская драматургия необходима для закрепления импрессионизма в устойчивых формах. Вот Люся прочитает «Невозможность путешествий» и скажет, что ей снова не хватило определённости. Сама всю сознательную жизнь воюет с «ангелом условности», но когда дело доходит до дела (оконченного худла), Люся требует качественного изменения героя в конце. Иначе не «зачОт». Де, писатель имеет право на внимание и время читателя, если перемену участи можно будет почувствовать, подержать в руках. Из грязи в князи или кто был никем, тот станет всем. Изменения обязательно укладываются в схемы и в формулы, наперечёт известные, заранее посчитанные. Ну, там, роман взросления или воспитания (или карьеры) или же road-movie, или же безостановочное томление духа (плоти) или какая-нибудь там «мысль семейная» или «мысль народная».
Дискурс как жанр требует немедленной поживы. Пожива выражается во внятности изложения и вытекающей отсюда оправданности ожиданий. Но какая же тогда «правда жизни»? Тем правда и отличается от установочной (установленной) морали, что сидит сразу на нескольких стульях сразу. Точнее, сразу между нескольких стульев. И ты надеешься на автоматическую символизацию (капитализацию) происходящего в тексте, ибо читатель не может скользить своим курсором по строчкам просто так. Его путешествие по тексту (сквозь текст) должно прирастать внутренним пространством преодолённого. Иначе никак. Вот и получается, что (внешний) сюжет лишь мешает этому самому приращению, ибо заставляет скользить по верху, а не переживать (пережёвывать) бытийственный спотыкач, что складывается как бог на душу положит.
Но это и не туристические заметки, так как страсть как не хочется туризма, выезжающего за счёт фактуры (экстенсива). То, что ничего не происходит и не меняется, в окне ничего не видно – принципиальное условие, да? Меняться (оставаясь, при этом, неизменным) должна внутренняя дорога в непонятно куда. Меняться сейчас, дабы остаться неизменной (когда всё выветрится) потом. Потом выступающая и немедленно испаряющаяся со лба. Во-вторых, дневник есть нечто постоянное, изо дня в день набегающее, накапливающееся. У меня же теперь несколько иная задача – выхватить из постоянного потока всего несколько дней и расписать их по нотам.
Ограниченность мирволит насыщенности. Так получается концентрат. У меня уже складывался один такой текст – «Пятнадцать мгновений весны»: брал по порядку симфонии Шостаковича и записывал мысли и ассоциации, приходившие в голову пока звучала музыка. После финального аккорда запись обрывалась и более не обрабатывалась. Практически «автоматическое письмо» и «поток сознания», но без дегуманизированной остранённости, скреплённые сюжетом из расползающихся лейтмотивов. Так вот нечто подобное затеял и теперь – пока поезд движется, то пусть вместе с ним движется и всё остальное. И «мысль народная» и road-movie, и всё остальное, чего не пожелается.
Теперь моя голова раскалывается без боли. Она не болит, но раскалывается – как грецкий орех, ровно по шву внутренней спайки. Я почти чувствую усыхание головного мозга, превращения ядра в труху. Закладывает уши. Вода из крана бежит тонкой струйкой. Хочется засунуть голову под холодную воду, но военный коммунизм не предоставляет возможности. Выходя на перрон, ты понимаешь насколько одурел в замкнутой коробке со спёртым, перекрученном воздухе; отстраняясь, ловишь остатки рассеивающегося морока, межеумочного состояния, когда и явь не явь и сна как не бывало. Ты накручиваешь, накручиваешь на спидометре подкорки преодолённое расстояние, на перроне «де юре» и «де факте» замирают в относительном равновесии, но объявляют отправление и ты снова ныряешь в пыльную норку.
– Семучки, семужка, сникэрсы, пыво, пэпсия, вода «миныралка», водочка? Рыбка жаренна, копчённа, рыбка бырём, гиена огненная, плывём, мальчики-девочки, шашлыки-мастерки с нач
ёсом, сухарики-кириежки, жевачки, бырём, нарды, нарты, наряды неяды, кроплёные карты, шарады, ребусы, комические куплеты, бырём быстрей, пока поезд не у.е….
Карлсон

Дело о полосе отчуждения

Казалинск – Тюратам
(Расстояние 2557, общее время в пути 2д 5 ч 36м)
Дело в том, что полустанки, которые мы проезжаем и на которых останавливаемся состоят из зоны отчуждения. Привычные российские станции состоят из вокзала и зоны отчуждения вокруг, а дальше, за площадью, начинается посёлок или город. Здесь не так: зона отчуждения и всё, ничего более. Возможно, дальше будет больше. Но пока всё сотворённое выглядит нелепым, словно бы воткнутым на скорую руку и цельности не создаёт. Так же, как и люди, не существующие отдельно от пейзажа, они здесь и есть пейзаж.
Торговки не суетят: первая станция с чередой киосков, похожих на перестроечные киоски в российских городах. Одинаковый ассортимент (соки, лапша, сигареты). Скучающие продавцы (миленькая чернявая девчушка в одном, мужик в шапке в другом). Рубли принимаются.
Поезд стоит, покрякивая и громко вздыхая, потягиваясь и отдыхая. В столовой прикупил беляшей; в витрину, между горкой расставленных пакетов с яблочным соком, воткнута раскрашенная фотография продавщицы с маленьким сыном. Пара сортов пива и до десяти водки. Водку тут продают везде – в косках, на самопальных лотках, у торговок. Обязательная собака с поджатым хвостом. На перроне свет, возле вагонных лестниц обязательная суета, но подними голову – вверху темнота и звёзды, безоблачное небо, «нет сигнала сети», отчётливая половина луны.
Материя не истончается даже, но распыляется. Всех нелюбителей гламура нужно срочно отвезти сюда, в непроходимую хтонь и посмотреть, сколько они выдержат. В России победила «почва», а здесь «кровь». И не то, чтобы боролась и победила, хтонь изначальна, несокрушимая и легендарная, имманентная.
Между тем, меняется психологический климат: многое из того, что казалось бы непереносимым дома (и обеспечило разговорами на полдня) переносится со стоической лёгкостью, демонстративным незамечанием. Я не только о состоянии туалетов.
Вот только сейчас растворился и пропал запах копчёной рыбы. Пошёл к проводнице забрать зарядившийся телефон, а у неё полное купе народа. Тётки с китайскими сумками. По-русски не понимают. Коммерция, понимаешь: не только вещи, но и люди. Помощь за копейки. Когда я отдавал хозяйке контрабандные вещи, то она потянулась и к г-же Мураками. Та извлекла женский костюм и отдала проводнице. Не только меня загрузили. Мне кажется, все пассажиры международного маршрута работают на личное обогащение обслуживающего нас персонала.
Я заварил пиалу успокаивающего ромашкового чая.
Карлсон

Дело о "Бесах"

Тюратам – Джусалы
(Расстояние 2634, общее время в пути 2д 5ч 50 м)
Дело в том, что приходит ночь, свет становится ещё более тусклым, кумар рассеянным. Без того нечастые остановки становятся ещё реже. Оттого и открываешь заветный томик с вылетающими страницами. Полюбил, а что делать, дешевые издания классики (покетбуки), что и в дорогу брать не накладно и в которых черкать не стыдно. А я люблю черкать и загибать уголки страничек…
…И вовсе не потому, что сейчас в поезде, но так действительно есть и я об этом ещё много лет назад писал: построение «Бесов» напоминает мне структуру купейного вагона. Словно бы персонажи сидят по своим нычкам с плотно закрытыми дверьми, там между ними происходит многое (о чём мы не догадываемся и не знаем), а после выходят в узенький коридор – то все вместе, а то и попарно, или в тамбур перекурить или сталкиваются в очереди за кипятком или у туалета, где и начинают выводить свои арии и пропевать карикатурные (как на котурнах) диалоги.
Достоевский, конечно, зимний писатель (как Шостакович и Бетховен зимние композиторы): большая форма заморозки требует. Зимний, в том же самом смысле, что и «ночной» или «поездной»: протяжённость важна, протяжность. Необходимы время и место для возможности выпасть. Помню, когда первый раз читал «Братьев Карамазовых», то в припрыжку бежал поскорее домой, чтобы узнать, что же там дальше. Настолько густ замес, что не отпускает, держит пока читаешь, оседает осязаемым послевкусием, мякотью сока. У правого уха открывается параллельное пространство (коридор), где постоянно суета и вспыхивают словечки, скандалы и происшествия.
Этим, кстати, чтение Достоевского напоминает путешествие – очередной приступ «Идиота» или «Игрока» выгораживает внутри большой жизни маленькую жизнь, минисезон – как во время болезни или влюблённости.
Я всю жизнь перечитываю «Бесов», с тех пор, как ныне покойный Алик Коновалов подарил родителям огоньковскую подписку на с/с классика. Чёрные томики с позолотой, иллюстрации Ильи Глазунова. Я бегал выкупать книжки как только приходила открытка, особый ритуал, ныне безвозвратно утраченный.
Перестройка, в которую «Бесы» (с тяжёлой руки драматурга М. Шатрова с его рыхлой «Диктатурой совести») стали восприниматься сугубо политическим памфлетом (этаким Пелевиным ХIХ века), придёт позже. А пока, постигающий самостоятельно (или с помощью Макаровой) я читаю «Бесов» как драму абсурда (жизнь в купе нам не показывают, только верхушку айсберга, только её одну). Драму провинциальной российской жизни (впрочем, в больших городах жизнь ещё более запутанна и непонятна), абсурдную по определению.
Воспринимать «Бесы» в качестве политпамфлета означает немилосердно сужать его смысл и лишать его пресловутой полифоничности. Бесы это же не маньяки-революционеры, но галерея аллегорий. Банального, бытового бесовства и небанального тоже. От ложного любомудрия до пафосного сластолюбия. Одна «кадриль литературы» чего стоит! Очень вневременная и смешная (остроумно написанная) книжка.
Карлсон

Дело о г-же Мураками

Джалагаш – Кзыл-Орда
(Расстояние 2783 км, общее время в пути 2д 9 ч 10 м)
Кзыл-Орда – Чиили
(Расстояние 2910 км, общее время в пути 2 д 11 ч 24 м)
Чиили – Яны-Курган
(Расстояние 2962 км, общее время в пути 2д 12 ч 23 м)
Яны-Курган – Туркестан
(Расстояние 3068км, общее время в пути 2 д 14 ч 10 м)
Туркестан – Тимур
(Расстояние 3122 км, общее время в пути 2 д 15 ч 17 м)
Скорее всего, всё это похоже на эскиз, на набросок, незавершённый этюд. Творение не будет закончено. Оно давно уже не продолжается, застыло на определённом этапе, остановилось и все силы уходят на поддержание того, что есть. Люди не входят в обязательный репертуар, люди, все, как один с кавалерийской походкой, случайны, а вот такыры (трещины в земле) – нет.
Это же очень похоже на Россию, в смысле противоборства со средой, и там и здесь положенный на обе лопатки, народ располагается параллельно полосе отчуждения, черте оседлости и ослабленности. Похоже и не похоже, думаешь о различиях, но в глаза бросаются тождества – бог ты мой, как же грустен Казахстан при солнечной погоде!
Сейчас солнечно как вчера, но уже не до обморока, ибо подготовлен. А проснулся от холода, что ж они не топят-то? Натянул всё, что было. Заварил чай. Разговорился с г-жой Мураками. Правда, теперь она стала г-жой Кафка: посетовала, что нечем заняться и я предложил ей «Америку».
Точно – ровесница моей мамы, едет к родителям, у матери микроинсульт. Поговорили и об этом. Сама «с «Казахстана», здесь училась, здесь познакомилась с мужем. Муж из Баку. Русский, но ревнивый. Трое детей. Последнего родила в сорок и тогда муж сказал сидеть дома. Сидит. В доме достаток. Любит эвфемизмы («Погоду бросает то в жар, то в холод, как женщину после пятидесяти»). Если эвфемизмов не избежать извиняется. Больше всего волнуют вопросы здоровья и проблемы в личной жизни детей. У дочек неудачные браки, младший (ему 19) встречается с Настей (ей 24), с родителями не знакомит, просит родителей почаще бывать на даче. В комнате, не стыдясь, держит презервативы. В частной и непринуждённой беседе г-жа Кафка высказалась в том духе, что «пусть пар выпустит». Я говорю, ну, может, хорошо им, так пускай. Лучше же, чем клей нюхать. «Но их только секс связывает». Говорю: так что ж в том плохого?
– Но ему же только девятнадцать!
Впрочем, Настя, судя по всему, девочка умная (ну раз предохраняется, то да), в аспирантуре учится, одно плохо – из бедной семьи, никто она по происхождению. Все проблемы у старшей и у средней из-за того, что выбирали пару не своей социальной группы и без образования. Оттого и проблемы в общении, дикость в поведении, непредсказуемость. Нужно мужей в своём круге искать, в своей референтной группе.
А Настя, между прочим, культуролог и пишет диссертацию «про какие-то там музеи». Ну, говорю, тогда вам и беспокоиться не о чем, в ближайшее время ничего не ждите, не случится. Пока Настя не защитится и карьеру её устраивающую не сделает. Зато что хорошо – приобщила сына к чтению. Любит читать и ему книги подсовывает. Мураками. Коэльо. «А ещё говорят есть такой Пелевин, так он в какие годы жил?»
Коэльо попроще и с претензией на философию. Мураками депрессивен. А недавно прочитала «Парфюмера», хорошо написано, но такая гадость…
– Говорят, недавно фильм вышел, так вот я не понимаю, как же такой, про запахи фильм можно снять?
Посоветовал найти книги Улицкой. Сын говорит, что если «Хроники заводной птицы понравятся», то он у Насти ещё Мураками возьмёт, у неё этого автора целая полка. Так и есть, говорю, да только одна книжка похожа а другую. Дался же им этот японец. Великая сила маркетинга. Своих надо читать, или, вот, классику. Нет, дамские романы лучше. Проще и быстрее. Только потом в памяти ничего не остаётся. Ну, после Кафки точно останется. Притихла, посапывает.
Лимонов

Дело о Жанне Фриске и г-же Кафке

Тимур – Арысь1
(Расстояние 3177 км, общее время в пути 2 д 16 ч 10 м)
Дело в том, что потому и не топят, что само разойдётся. Разошлось. Летнее солнце, мы продвигаемся на юг к районам, граничащим с Узбекистаном, где, говорят, зимы не бывает.
Перрон заваленный дынями, айвой, арбузами, яблоками. Деревья шумят стройные. Отчаянно ярко-зелёная трава. Сарай, окна которого забиты буквами, оставшимися от советских лозунгов – большими неповоротливыми кусками картона. К дереву прибита надпись «таксофон» и тут же, на столе стоит телефонный аппарат. К нему очередь. Появляются газеты, продаются они вперемешку с продуктами. Татьяна Васильева рассказывает о роли в новом фильме. Жанна Фриске хищно сверкает глазами. От Олега Меньшикова ушла тайная жена. Коленька Басков дал скандальное интервью. Мужик продает домбру, дотошный пассажир пробует играть. Музыка.
Подъезжает велосипедист и спрашивает меня, как там в поезде, «лежать можно»? Другой мужик с огромной тяжёлой сумкой спрашивает как пройти на автостанцию.
На небе ни облака. Равнина, на горизонте холмы. Или неровная степь, вдруг, посреди пустоты возникает маленькое кладбище. Беспризорный, будто сам по себе, скот. Пирамидальные, вытянутые в струну, тополя. Водонапорные башни, похожие на планетарии. Разбитые вагоны, недоенные, стоящие в стороне. Мы делаем мокрую уборку, выгребаем грязь, мусор. Предлагают купить сотовый или сим-карту. Или талисманы. Или мало ли ещё чего (ходят постоянно, причем не только женщины). Наконец, появляется связь, звоню маме.
Деревья радикально меняют пейзаж. Прикрывают стыдливую наготу, делают мир более уютным, ещё более похожим на Россию, словно бы дорога лежит в Крым и скоро случится море. Поезд замедляет ход.
– Весна, разлита весна в воздухе, – говорит г-жа Кафка.
Карлсон

Дело о котлетах из мяса

Арысь1 – Чимкент
(Расстояние 3256 км, общее время в пути 2 д 17 ч 52 м)
– А из чего у вас котлеты?
– А из мяса! Думай быстрей, а то поезд уйдёт.
Ну, чем не одесский юмор?
Дело в том, что единственное, что этот ландшафт проглатывает безболезненно – телеграфные столбы. За миллионным Чимкентом (обещанных небоскрёбов не увидел, зато многолюдный перрон жировал разнообразием продуктов и человеческих типов) пейзаж стал подробнее, складчатее. На горизонте появились небольшие горы с заснеженными верхушками.
Поезд поворачивает на север. Мост через реку, вместо реки – несколько полувысохших ручейков, измождено сплетающихся, точнее, расплетающихся, распадающихся узором; на глиняном берегу долгое кладбище, алюминий блестит на солнце. Лето продолжает бурлить и когда г-жа Кафка угощает яблоками с дачного участка («экологически чистые, ничем не брызгали»), собранными в октябре, мозг возмущается: ну, какой октябрь, лето ж на дворе!
Ничего себе лето, новый год на носу, вернёшься в столицу, а там уже торговая истерия началась, в магазинах ёлки наряжают, витрины гирляндами расцвечивают. Здесь, между прочим, тоже очень любят гирлянды – на многих полустанках видел – блестят и мигают вечерами, искрятся, зависая в пустоте.
Карлсон

Дело о том, что тревожит

Чимкент – Манкент
(Расстояние – 3283 км, общее время в пути 2 д 18ч 47 м)
Дело в том, что жизнь отныне проходит на фоне гор. Вечность задарма. Межумочность – вот что тревожит. Ныне Казахстан кажется удалённее Арабских Эмиратов или Туниса, где отдыхали с Ольгой год назад. Там всё понятно – традиционный мусульманский строй жизни, белая архитектура, нравы, едва разбавленные европейским влиянием, чужая жизнь. А как быть с этой, почти родной, или, скорее, двоюродной прорехой пространства?
Дело же не в имперском мышлении, пусть живут как хотят и уносят суверенитета столько, сколько смогут унести, а в том, что странная страна тянувшаяся вслед за «старшим братом» замерла на полдороге, ни туда, ни сюда; начинаешь подмечать восточные приметы в архитектуре и структуре города, но спотыкаешься о кириллицу или берёзки; вспоминаешь о «новой волне» казахского кино, но как обойтись без «Ночного дозора»? Всё противится обобщениям, отдельные впечатления не складываются в стройный ряд. Я просто записываю, кажется Надежда Мандельштам советовала – когда не знаешь как оценить явление просто начинай его описывать, а там видно будет что получится – письмо само выведет тебя на правильную дорогу.
В Тунисе туристическая инфраструктура существует отдельно от страны. Смеялись с Ольгой над подчёркнутым, стилизованным колоритом. Вымороченный, искусственный мир, построенный специально для бесчувственных приезжающих, шаг в сторону и хтонь проглотит не поморщась. А тут… самая что ни на есть толща народной жизни, оттого и бежит определений, оттого и прячется, вещь-в-себе.
Карлсон

Дело об Ольге

Манкент – Тюлькубас
(Расстояние – 3340 км, общее время в пути 2 д 20 1 м)
С одной стороны поезда горы, пути проложены возле самого распадка, с другой – мятая, а после разглаженная степь. Розовые породы, выступающие на поверхность, поросшую травой и мхом. «Над вечным покоем» нужно было писать именно здесь.
Я думаю об Ольге, о том почему живём вместе, без любви, но в согласии и полном взаимопонимании. Незадолго до отъезда спросила, оторвавшись от компьютера.
– А почему мы живём вместе?
Растерялся, пожал плечами. А нужно было сориентироваться на местности. Выставить очередную галочку.
– Потому что я самый лучший.
Но возможность выставить упущена. Первое время ещё говорили о любви, но позже быт съел пустопорожние разговоры. Самих разговоров стало меньше. Тоже ведь съели. У кого это я встречал фразу о том, что они (он и она) сходились как скрипач и скрипка для того, чтобы сыграть сонату. Тогда мы с Ольгой, скорее, джазовые импровизаторы – кто в лес, кто по дрова, но со стороны, если вслушаться, звучит складно.
Обязательно должна присутствовать любовь? Да? Все только и делают, что говорят «любовь, любовь», песни поют о любви, кино, опять же, сериалы. Зомбируют народонаселение. А если её нет, тогда что? Как? И что же это такое – любовь, дал бы кто определение. Но не даёт ответа, лишь продолжает мучить. Конечно, хочется. Но значит ли это, что если нет, то следует жить бобылём, ужинать и ложиться спать в одиночестве?
Наспишься ещё один. В гробу. А пока ты жив (над горной грядой зависает гряда облаков, выпуклых, что твои склоны), нужно чтобы кто-то сопел рядышком. Обязательно нужно спать вдвоём. И не только, кстати, спать.
Долгими осенними вечерами, переходящими в бесконечные зимние ночи важно твоё присутствие, ибо даже диетическая телевизионная кашица кажется совершенно несъедобной, когда ты один. Уже не говоря о желании сходить в кино или в ресторан, наконец, съездить вместе в отпуск.
Особенно отвратительно есть в одиночестве. Пока готовишь, то ещё ничего, вовлечён в процесс, но вот стол накрыт, сервирован, а дальше тишина. Даже если музыка или телевизор на полную громкость. Полная громкость лишний раз подчёркивает одиночность и неуют. Есть, конечно, секрет – бутылка хорошего красного. Пока готовишь, разминаешься, прикладываешься время от времени к пузатому бокалу, так что трапезу встречаешь окончательно разогретым. И тогда уже и еда неважна и всё прочее человечество. Груда грязной посуды ждёт завтрашнего пробуждения. Моешь ноги и ложишься спать. В полной уверенности, что на этот вечер удалось превратить одиночество в уединение.
Главное, чтобы в этот момент никто не позвонил. Иначе столь тщательно лелеемый настрой рушится в един миг. В един миг!

Тюлькубас – Бурное
(Расстояние – 3395 км, общее время в пути 2 д 21ч 25 м)
Раньше я не разделял «любовь» и «страсть», для меня они были едины. Позже понятия разошлись как «лево» и «право». Что же лучше для семейной жизни – равномерность спокойного сосуществования или бурный поток непредсказуемости? Кто знает, Ватсон, кто знает. В конце концов, мы же взрослые люди и понимаем, что этот остров необитаем. А ты сидишь на берегу, тебе тепло и скучно, и ты толстеешь, пухнешь не по дням, а по часам.
В «Бесах» наткнулся на рекомендации Варвары Петровны. Нужно выписать, а то потеряется. «Не доводи до последней черты – и это первое правило в супружестве…» Ага, плавали, знаем, да только где она, эта «последняя черта», когда всё начисто пишется, методом проб и ошибок, новых проб и новых ошибок.
У Джулиана Барнса, отобранного у Оли, вычитал другой совет старой женщины своей дочери, заплутавшей в браке. Та вопиет о покое и ясности, де, когда, наконец, настанет счастливый миг успокоения, а мудрая матрона вороном ей и ответствует: «Никогда». Де, нет и не может быть в супружестве зоны покоя, когда все акценты и точки расставлены, покой нам только снится, любой момент может оказаться для семейных отношений роковым. Мало ли какая коса найдёт, мало ли какой камень. Так что сиди и слушай, анализируй и не расслабляйся, продолжай вести наблюдения. Как некогда пел герой первого (и последнего) казахского боевика: «Следи за собой, будь осторожен…»

Бурное – Джамбул
(Расстояние – 3465 км, общее время в пути 2 д 22 ч 43 м)
У Оли горный профиль. Она любит танцевать и неплохо водит машину. За ней как за каменной. Супружество как дружество: важно не бороться за первородство, но вовремя подставить плечо. Ещё до того, как попросят. Для того, чтобы не попросили.
Когда она вдруг заболела, я волновался. Вызвал гражданке Украины скорую московскую помощь. Оля была против, но особенно не сопротивлялась: силы иссякли. Через полтора часа приехали два нетрезвых обормота, спросили денег, «сколько не жалко». А не жалко, ибо покой покупали. От болезни откупались внезапной. К утру и прошло, жар спал вслед за волнением.
– А что будешь делать, если со мной приключится беда, если, например, я обезножу?
– Во-первых, я связываю твои слова, а, во-вторых…
Важно, чтобы существовал человек, которому можно задавать такие вопросы. Хотя бы задавать. Раньше, не задумываясь («а, во-вторых») отвечала, что немедленно отправит к родителям на Урал, теперь молчит. Что-то там себе думает: не поле же перейти. Не пюре в блендере приготовить.
Блендер, кстати, вместе покупали. Сразу после возвращения из Туниса. Подсели там на овощные супы-пюре («всё включено»), несколько раз честно пытались соответствовать. Ещё пару раз Оля готовила молочные коктейли. В выходные, когда не надо рано вставать. Теперь стоит на холодильнике, пылится. К быту она совершенно равнодушна. Посуду моем по очереди.

Джамбул – Луговая
(Расстояние – 3582 км, общее время в пути 3 д 55 м)
Г-жа Кафка рассказывает о том, что муж её содержит. И это правильно (в отличие от семейного расклада у дочерей, которым «супруг и шмотки не подариk»): мужик должен семью содержать. Переспрашиваю – что значит должен?
C Ольгой таких вопросов не возникает. Вот выправим ей гражданство и купим домик в деревне. То-то жизнь начнётся! Перед сном, насидевшись за компьютером, хочется прогуляться. Но она приходит вымотанная и совершенно неспособная к моциону; так, какие у нас ещё субъективные трудности? Эта, как её… корабль-призрак…любовь…что это за слово, которое знают все?!

Луговая – Чу
(Расстояние – 3697 км, общее время в пути 3 д 2 ч 56 м)
Ольга ревнует меня к прошлому, к воде воспоминаний, из которых состоит моё тело. Раньше я постоянно ссылался на предыдущий опыт. «Как говорила Таня…», «Как делала Марина…» С помощью отсылок я наводил мост между тем, что было и что будет в нашей совместной жизни, я как бы говорю ей – видишь, ты встроена в поток моей жизни, ты стала его частью, именно поэтому и важно знать «откуда есть пошла земля русская». Ведь таким, какой я есть рядом с тобой я обязан всему тому, что случалось, происходило, мучило или восхищало.
Ольга ревнует меня к литературе. Она думает, что это хороший способ спрятаться от действительности, в которой, помимо всего прочего, находится и она. И она тоже. Ещё она считает, что писатель обязан воровать сюжеты и образы из реальности, потому и опасается за свою приватность. Она принципиально не читает моих текстов, видимо, боится расстроиться. Мне кажется, она опасается увидеть там совершенно иного, непредсказуемого человека. Это же страшно – жить рядом, не знать с кем живёшь и однажды столкнуться лоб в лоб с тем, чего не понимаешь.
Отчасти, она права. Издержки производства и всё такое. Стараюсь не грузить её профессиональными подробностями, взаимоотношениями с коллегами, тем более, что она воспринимает их болезненно. Гораздо чувствительнее, чем, тренированный, воспринимаю их я. В оправдание я говорю, что стараюсь не смешивать жизнь и работу. Вот именно стараюсь…
У нас нет детей, поэтому у нас есть только совместное настоящее и раздельно нажитое прошлое, отекающее воспоминаниями, приходящее в снах, которые я уже давно прекратил пересказывать.
Карлсон

Дело об отзыве

Чу – Отар
(Расстояние – 3852, общее время в пути 3 д 6 ч 19 м)
Дело в том, что мы постепенно подъезжаем. Настроение приподнятое, несмотря на усталость, накопленную вместе с грязью (одежда превратилась во вторую кожу, в убитого на охоте бизона, кажется, она тоже дышит, тоже потеет, тоже пахнет). За окном растекается натюрморт ночного города. Г-жа Кафка штудирует «Америку», торопится дочитать, ещё не зная, что роман окажется незаконченным. Тушуясь, пряча глаза, ко мне подошла проводница. Долго сбивчиво объясняла. Жестикулировала. Не сразу, но понял, что для отчётности ей нужен пассажирский отзыв, тогда к концу года (а ведь уже конец года!), возможно, ей выплатят премию. Заранее подготовилась, понимая, что интеллектуальная деятельность требует некоторого времени. Она протягивает замызганную книгу с разлинованным страницами, похожую на украденный классный журнал. Оторопев от наглости, соглашаюсь. Проводница мгновенно исчезает. Сижу задумчиво. Листаю замусоленные страницы. Читаю нелепые благодарности, одни выведены каллиграфическим твёрдым почерком, другие каракули и не разобрать. Почему-то вспоминаю Солженицына, его мнение о важности обустройства Казахстана в новом российском раскладе. Перед лицом встаёт по-ленински ласковый прищур Насурлтана Назырбаева. Чувствую ответный прилив ответственности.
Карлсон

Дело о дружбе народов

Отар – Алма-Ата1
(Расстояние 4008, общее время в пути 3 д 8 ч 54 м)
Дорогие казахские друзья!
Дело в том, что мне радостно приветствовать народ братского Казахстана на гостеприимной и плодородной казахской земле. Многовековая дружба казахов и русских подаёт нам великое множество примеров взаимодействия двух великих и нерушимых народов. Приятно ощущать, что на родине великих Джамбула и Абая живет и процветает творческий дух народа-строителя, народа-победителя, народа-землепашца и земледела. Тысячей невидимых нитей наши страны связаны в единое и нерасторжимое целое. Сложная геополитическая ситуация хорошо показывает, кто в этом мире друг свободному Казахстану, а кто враг. Наше общее будущее обязывает жить в мирном соседстве, взаимно обогащая друг друга в экономике, искусстве и спорте.
Да, не станем скрывать, в отношении двух наших стран случались и сложные, противоречивые моменты. В Советском Союзе именно казахские степи являлись южными рубежами страны, мягким и ласковым подбрюшьем, на котором величаво раскинулась матушка Россия. Годы коллективизации и сталинские репрессии не прошли даром для великого казахского народа. Многие семьи потеряли кормильцев во время Великой Отечественной Войны. Но и в оттепель, наступившую после ХХ съезда КПСС и в перестройку, коренным образом изменившую характер наших отношений на государственном уровне, мы вступали вместе, плечо к плечу. Наступили годы размежевания. Казахстан избрал для себя особую стезю и стал независимым государством. Несмотря на это, наша дружба не ослабла, но стала ещё крепче и, как хорошее казахское вино, с каждым годом становится всё крепче и крепче.
В заключение хочется высказать слова благодарности всем людям доброй воли, которые сделал моё нынешнее пребывание на гостеприимной казахской земле комфортабельным и плодотворным.
Благодарю за внимание.

Конечно, «казахское вино» кажется перебором. Но «водка» не обладает представительской респектабельностью, нужно было бы упомянуть кумыс, но кумыс, понятное дело, не может стоять и крепнуть (как дружба между народами) долгие-долгие годы.