November 13th, 2006

Карлсон

Дело о дороге

Узуново – Михайлов
(Расстояние 205 км, общее время в пути 3 ч 37 м)
Дело в том, что в Михайлове пошёл дождь. Трава здесь пожухлая, но всё ещё зеленая. Снег закончился сразу при выезде из Москвы.
Мы давно с Ольгой задумали эту поездку. Горожанам, уставшим от монотонности необходимы развлечения подобного рода. При всём разнообразии потенциальных возможностей жизнь столичного жителя удивительно однообразна, особенно поздней осенью, когда часы переводятся на час назад. Оттого и думали про Ригу. Оттого и случилась Алма-Ата: важно под конец года устроить себе выпадание.
Необходимо озадачиться путешествием без особенной цели, когда важнее всего оказывается самодостаточность перемещения. Накопление наблюдений, мысли, чувства…
Когда ты как акын поёшь о том, что видишь, чувствуешь. Узнаешь. Даже если и не произнесено (написано) ни одного слова. Дорога – это ведь тоже текст. Сложноорганизованный.
Я уезжал с Павелецкого, между прочим, первый раз. До этого мы сюда лишь ходили смотреть на траурный поезд, привезший умершего Ленина. Есть такой полузабытый мемориал на задворках вокзала. Обычно (два раза в год) я езжу с Казанского. Всю жизнь, сколько помню, одним и тем же маршрутом, выученным на зубок, ставшим привычным, как расписание пригородных электричек или состав зёлёной метроветки. Через Волгу (Самара, Сызрань, Потьма) и Башкирию (долгая стоянка в Уфе) по горно-заводскому району (Аша) к всё более и более родным Миассу и Златоусту. Маршрут, заигранный как «Турецкий марш» Моцарта. Как «Времена года» Вивальди, многократно прочувствованный, описанный…
А теперь Павелецкий… 84 часа в одну сторону. Сначала моему выбору удивились устроители семинара: как же это так, не самолётом? Да у нас даже такой формы отчётности нет. Потом смирились. Витя, услышав по телефону цифру 84 долго и старательно смеялся. Пашка запостил в своём сетевом дневнике постинг о любителях поездов, обсуждение которого вылилось в дискуссию о состоянии современной российской авиации. Не ограничился этим, пошёл ведь на сайт продажи железнодорожных билетов и скинул ссылку с полным перечнем остановок. Ну, да, 55 и что теперь? Феликс, только что прилетевший из Киева и собирающийся лететь в Турин тоже начал копаться в Сети, установил, что «Аэрофлот» в Алма-Ату не летает, начал смотреть другие варианты. И только мудрая Люся (к ней я заглянул накануне отъезда) посмотрела пристально глаза в глаза (как она умеет) и сказала, во вздохом понимания:
– Ты прав. Себя нужно учитывать.
Карлсон

Дело о золотой мысли

Михайлов – Павелец
(Расстояние 257 км, общее время в пути 4 ч 34 м)
Дело в том, что, ну, конечно, я прав. Чем ближе приближалась дата отъезда, тем отчётливее понималось, что мне необходимо тупое и очень конкретное выпадание на несколько дней. Глаз замылился. Сердце устало от однообразия. Мы – праздные люди и бронепоезд наших ограничений стоит на запасном пути. Все отлично понимают, что любой укорот идёт только на пользу, но поди и заставь себя хотя бы вставать на полчаса раньше или же делать утреннюю гимнастику. Я уже не говорю о таких глобальных процессах как бросить курить или начать ходить в спортзал.
Когда живёшь однообразно и однобоко, то, с одной стороны, время будто бы останавливается (один день похож на другой), но, с другой стороны, повседневная безмятежность обостряет ощущение того, что жизнь безнадёжно проходит мимо. Поэтому однажды ты садишься в поезд, чтобы попытаться догнать утерянное, с помощью хотя бы временного изменения внутреннего статуса. А зачем тогда ещё нужны эти самые «следования путём»?!
Последний раз подобным целительным самоограничением оказалась для меня служба в армии. Такой толчок для внутреннего развития… после дембеля, собственно говоря, и начинается «новейшая история» каждого конкретного индивида. Но сколько лет минуло с тех благодатных времён? Даже и вспомнить страшно. Недавно решил записывать армейские воспоминания, вышла пастораль: вот они странные свойства человеческой памяти помнить хорошее и вытеснять плохое.
А ведь поезд – это искусственное, тотальное самоограничение. Во времени и в пространстве, во всём. Ни съесть, не выпить, не поцеловать». То есть, конечно, ты из всех сил делаешь вид, что твой привычный образ жизни не пострадал, кардинально не изменился, но понятно же, что это только маска. Внутри ты подвижен, что твой железнодорожный состав, текуч и изменчив. Мне всё время хочется написать (мысль упорно бьётся изнутри о висок золотой, что ли, рыбкой), что я поехал в Казахстан для того, чтобы привести в порядок мысли и чувства, но это не так. Мои мысли и чувства в порядке, они не нуждаются ни в какой дополнительной настройке или взгляде со стороны – в последнее время я стал избыточно (до дикости) самостоятелен. И мне эта самостоятельность нравится, оказывается, она может иметь какую-то самостоятельную ценность. Никогда бы не подумал!
Но тогда для чего?
Карлсон

Дело от Алма-Атинском поезде

Москва – Узуново
(Расстояние 159 км, общее время в пути 2 ч 34м)
Дело в том, что Ольга легла на операцию. Из-за этого мы не поехали в Ригу с Андреем, как собирались. В последний момент побежали делать визу через туристическое агентство, но теперь уже заболел я. Траванулся чем-то, живот отчаянно крутило. Поднялась температура, из-за чего осенний дождь особенно остро обжигал кожу. Словно это небесное воинство тушило о моё лицо невидимые сигареты.
В агентстве отказали: обращайтесь за срочностью в посольство. Однако, температура не опускалась, какой из меня ходок? И Андрей уехал на историческую родину без праздных провожатых.
Праздных, потому что в ноябре Москва оказывается особенно тоскливой, тихой. Ленинградка стоит в любое время суток, рекламы подмигивают с любого угла, спешащие толпы одновременно говорят в десятки мобильных телефонов так яростно, что пар поднимается кверху как от озимых, а всё равно кажется, что город тих как бумага, на которой забыли нарисовать город.
День резко укорачивается, выпадает первый снег, он быстро сходит, уступая место второму и третьему. В промежутках разрастается свинцовая слякоть, придавливающая кленовые листья. Ещё совсем недавно, в солнечном и тёплом октябре Усиевича засыпало червленой красотой, из-за чего улица стала похожа на Златоустовскую гравюру: позолота осыпалась с веток деревьев, отныне напоминающих трещины в пространстве, куда-то вниз, навела уют и безветрие. В ноябре всё резко (или не резко, раз на раз не приходится) меняется, словно бы слегка горчащая, коричная мягкость, разлитая в природе, пересыхает, уступая место звёздам в выпотрошенном небе и нравственному закону в СМИ.
Куда мне деться в этом ноябре? В Алма-Ату, где нужно помогать хорошим людям. Позвонили, позвали, вовремя сориентировался: значит, не на запад, а на восток, куда редко заводит персональный феншуй, но откуда растут ноги у моей меланхолии.
Карлсон

Дело об одной фобии

Павелец – Раненбург
(Расстояние 337 км, общее время в пути 6 ч 18 мин)
Дело в том, что боязнь полётов передалась мне в наследство от отца. Вот и единоутробная моя сестра Лена, без особой на то надобы, лишний раз в самолёт не сядет. Папа каждый раз делает вид, что ему жаль на перелёты денег, зачем шиковать, когда можно поездом. Каждый раз, когда мы обговариваем поездку домой, он с глубокомысленным видом повторяет одну и ту же фразу.
– Понимаешь, сын, тебе, как писателю, очень важно ездить именно поездом. В поезде хорошо думается, легко пишется. Ты можешь общаться с народом, наблюдать пейзажи…
Раньше я спорил, говорил, что выдумываю свои книги из головы, что общаться с народом не люблю, мне его (и общения и народа) в метро хватает и что писать в поезде не очень-то и удобно – на стыках рельсов вагон дёргается и ручка скачет. Понятное лукавство, которым я отвечаю на лукавство родителя.
Я не против поездов, мне самому тягостно и, чего скрывать, страшно летать на самолётах, поэтому агитировать за советскую власть меня не нужно. Но когда я начинаю спорить с отцом, то автоматически выходит, будто бы я отстаиваю право на свободу перелётов. Конечно же нет, но, тем не менее, я продолжаю возражать. И тогда Вова произносит коронную фразу про то, что не нужно лишний раз испытывать судьбу.
– Понимаешь, сын, ну зачем тебе без всякого повода нужно лишний раз испытывать судьбу?
Голос его крепчает, становится самоуверенным, безапелляционным. И тогда я узнаю в своем отце себя. Мы с ним очень похожи, хотя я – козерог, а он – лев.
Если всё-таки полёта не избежать, то за несколько дней до вылета, у меня начинается лихорадка. Ничего не помогает, ни таблетки, ни алкоголь, ни сон, ни секс. Когда мы летели в Тунис, то в аэропорту Домодедово меня настигли желудочные колики. И пока все рассекали по дьюти-фри, скупая виски и одеколоны, я корчился в углу. Ладошки потели ледяной изморозью, на лбу выступил холод, ещё три дня потом я приходил в себя. Когда мы летели во Франкфурт, Андрей влил в меня бутылку коньяка, но и это не помогло – только пот стал не холодным, но горячим.
Не знаю почему. Обычно я рассказываю о том, что видел как в Шереметьево упал и взорвался самолёт. Был такой случай, тогда ещё одна стюардесса осталась жива. В компании художников мы катались на кораблике по каналам Москвы-реки и вдруг в отдалении сверкнуло нечто и возник чёрный и густой дым в виде гриба. Очень похожий на те, что показывают во время термоядерных испытаний, но чуть меньший и более чёрный. Художники стали волноваться и звонить в 911, де, вдруг, пока мы тут, в столице произошло что-то ужасное, ан нет, всех успокаивали, что это лишь всего-навсего самолёт.
Всего-навсего. Ничего себе ириска! И, всё же, мне кажется, что страх полётов напрямую с этим случаем не связан. Как и не связан он с интервью, которое я делал с хозяином челябинского аэропорта г-ном Яшиным. Пару часов кряду он рассказывал мне про изношенность авиапарка и про то какое судьбоносное значение имеют подчас мелкоскопические детали, более не выпускаемые отечественными производителями. Его резон теперь понятен: жалобился, мол, без господдержки пропадёт отрасль, верил, значит, в силу печатного слова. Но осадок остался. И ещё какой. Вот оно теперь чем обернулось. Иррациональная подавленность, страх, заставляющий с первой секунды полёта слушать мерный шум двигателей. Самое страшное ожидание – вдруг услышать тишину. Волосы на голове шевелятся от этой мысли. Даже сейчас.
– Ах, какой у вас тонкий слух, – сказала мне соседка, которой объяснил свою главную работу во время перелёта.
Знала бы она насколько слух бывает тонок. Когда он малейшего колебания двигателя (переключения или изменения тональности) внутри ухают вниз айсберги полого холода.
Карлсон

Дело о казахской мухе

Раненбург – Богоявленск
(Расстояние 361 км, общее время в пути 6 ч 42 мин)
Дело в том, что в купе удушающе жарко. Летает казахская муха (в Москве мух почти не осталось даже летом). Теперь я знаю, что «минеральная вода № 1 в Казахстане» называется Tаssаy. Все дребезжит, только не разваливается. Старый вагон кажется пустым. Розетка обнаружилась лишь в коридоре.
Я завариваю «Рис с курицей с французским соусом», 8-10 минут и еда готова. Без картинки на упаковке она выглядит менее убедительно. У проводников (два низкорослых батыра в одинаково заношенных свитерах) не оказывается ни одного столового прибора и тогда сосед, ему сходить завтра в Саратове, презентует (его слово) мне пластмассовую вилку и ложку. Когда на перроне я первый раз зашёл в купе, он уже ел жаренную курицу. Теперь он уже спит. Похрапывает. У него всё быстро как-то. Почему вот только у меня всё медленно получается? Особенно когда в медлительности нет никакой нужды. Хорошо, что хлеб я купил уже нарезанный, а вот сервелат придётся рвать зубами. В соседнем вагоне – ресторан. Пока прощались, заглянул в окно кухни. Питаться из него страшно.
За белье спросили 200 денег. Оказалось, что не рублей, а таньге. И не двести, а, если на рубли, то 50. Один к четырём. Муха садится мне на руку. За окном чернильная, непроглядная тьма, ровный чёрный квадрат. Но если выйти в полуосвещённый тамбур, видно белую полосу бедного снега. Где мы едем? Куда?
Вот что важно: путешествие на поезде осталось практически неизменным со времен царя Гороха. Так, как раньше. Так, как «тогда». Актуальные гаджеты здесь бессмысленны. Пространства наваливаются медвежьим боком, мусолят в ласковых лапах, ты совпадаешь с собственным перемещением, мысленно идёшь вровень с ним. Вот на самолёте приходится постоянно отставать – пара тысяч км проглатывается, непережёванная и застревает в желудке. Казалось бы, ты уже прилетел, но дорога продолжает шуметь где-нибудь за правых ухом, настигая в метро, где спохватываешься: ну, надо же, долетел!
Карлсон

Дело о показателях внутренних датчиков

Богоявленск – Мичуринск-Уральский
(Расстояние 403 км, общее время в пути 7 ч 29 мин)
Дело в том, что постепенно светлеет, не так, чтобы сильно, но уже различимы ряды деревьев, окутанных предрассветной дымкой. Тело потихоньку привыкает к дребезжанию вагона, перенастраивается на иной лад. Каждая дорога, в конечном счёте, превращается в некий пространственно-временной тоннель. У каждой дороги возникают свои особые ощущения и привычки. Позже они пройдут и забудутся, но пока ты в пути, что-нибудь обязательно сигнализирует наверх о поступлении изменений. Может тревожить заусеница на пальце или покалывание в боку, непреходящая головная боль или ноющие зубы. Каждый раз накапливается чреда локальных симптомов, исчезающих, растворяющихся по прибытии – когда ты выходишь на перрон станции назначения и тебя подхватывают потоки новых ощущений, новый ритм, новые люди, дорожная синдроматика смывается волной, от неё не остаётся и следа. Несмотря на то, что ещё недавно все эти мелочи определяли твоё нынешнее состояние.
С тревогой прислушиваюсь к показателям внутренних датчиков: что же выстрелит на этот раз. Тьфу-тьфу-тьфу, пять минут – полёт нормальный. Хотя, с другой стороны, готов ко всему. Раз уж вылез из ракушки, выбрался с Усевича, жди.
Жара спадает. Уже ненужно держать купе открытым. Прошёлся по коридору за кипятком – двери всех ячеек открытым: всем душно. Вагон оказывается густозаселен. А в самом начале казался пустым. Снова снег за окном, на земле. Деревья голые, сведенные судорогой ожидания – они ещё не срослись с зимней участью и пока существуют автономно, болезные – мимо снега и легкого холода, сырости вокруг.
Нужно только дождаться рассвета, который обязательно принесет толику облегчения. Потом пересидеть, перележать ночь и дожить до момента, когда со спокойной совестью можно ложиться спать. А мне нравится терпеть. Когда терпишь – у жизни появляется цель.
Карлсон

Дело о глаголах настоящего времени

Мичуринск-Уральский – Тамбов1
(Расстояние 476 км, общее время в пути 9 ч 9 м)
Недавно сформулировал, что в прозе мне нравится настоящее время и не нравятся (кажутся вычурными и холостыми) глаголы прошедшего времени. Когда я писал «Нодельму», то технической сверхзадачей этого текста поставил максимальное использование глаголов настоящего времени и каждый раз досадливо морщился, когда обращаясь к предыстории, не мог избежать потребления глаголов прошедшего времени.
Оказывается очень важным ощущение действия, свершаемого на твоих глазах. Именно тогда, в такой ситуации, ритуал чтения совпадает с техникой чтения и устройством самого текста – курсор зрачка пробегает про строчкам и текст для него осуществляется в режиме реального времени. Это похоже на продвижение поезда, на мелькание пейзажа за окном, который существует всего одно мгновение – показывает красоты с разных сторон, дабы уступить место новой картинке, новой волне.
Текст движется словно поезд – по своему собственному расписанию, вычерчивая прямой, линейный нарратив самого процесса чтения. То, что происходит с персонажами возникает для читателя и передаётся какими-то сигналами в мозг «здесь и сейчас», то есть тоже ведь существует в режиме реального времени и тогда глаголы настоящего лишний раз подчёркивают тождество жизни и искусства.
Неожиданно мы останавливаемся на станции. Неожиданно гаснет свет и наступает полная тишина. Я понимаю, что могу печатать вслепую: пальцы привычно попадают на нужные клавиши. Сосед во сне выпускает газы.
Карлсон

Дело о непрочитанных газетах

Тамбов1 – Платоновка
(Расстояние 515 км, общее время в пути 10 ч 16 мин)
Дело в том, что обычно когда я просыпаюсь то иду к киоску, покупаю кипу газет и вечером, за чаем, просматриваю заголовки. Если я куда-то еду, то за несколько дней до выезда, начинаю складывать газеты в стопку. Чтобы было чем в поезде. Вот и сейчас принялся читать.
Хотел было переписать сюда заголовки наиболее понравившегося или интересного, но ничего не понравилось, кроме рецензии на книгу Улицкой в «Ведомостях». А Пирогов с очередной порцией мутной блевоты (на этот раз посвящённой юбилею Достоевского) вызвал приступ праведного гнева. Пошлость чудовищная, даже странно как такое может быть.
Однако, Достоевский. Вот почему, оказывается, выбирая чтение в дорогу (это важно: состояние путешествия зависит от сопутствующего чтения в той же самой степени, что и от питания), в самую последнюю минуту я взял с собой «Бесов».
Карлсон

Дело о борьбе с материей

Платоновка – Кирсанов
(Расстояние 571 км, общее время в пути 11 ч 14 мин)
Как бы это определить поточнее?
Дело в том, что жизнь в Москве определяется окружающей тебя материей. И сам город, и место твоего индивидуального пребывания. Пару раз в неделю квартира зарастает вещами, разбросанными по разным местам – кресла переполняются одеждой, выстиранной или ношенной, стол книгами и бумагами, полки газетами, вырезками, телевизионными программами, кипой ненужных глянцевых реклам, возникающих словно бы из воздуха. И тогда мы начинаем «борьбу с материей» - наведением порядка, раскладыванием предметов по местам. В прихожей накапливается очередная пачка макулатуры, перевязываемая бечевкой. Город избыточен, он весь состоит из преувеличения, из собирания ненужного, всевозможных ненужностей. Да, сор, из которого, правда, ничего не растёт, иначе я бы не уезжал в Челябинск, чтобы писать.
Москва, пожалуй, единственное место в России, существующее в состоянии постмодернистской запруженности и перегруженности (я пишу и сознание подсказывает мне образ склада, заваленного разнокалиберными коробками, но что в них?). Постмодернизм в столице наступил давно и, вероятно, навсегда. Здесь даже погода постмодернистская – вроде бы есть, вроде бы отсутствует, одна сплошная цитата, оторванная от первоисточника. Информация и информационные технологии, виртуальная и отнюдь не виртуальная власть денег превращают мегаполис в этакий надпочечник, вырабатывающий вязкое вещество ожидания. Один сплошной герундий.
Это же два совершенно разных агрегатных состояния, как лёд и пар – Москва и то, что находится за её пределами. Вся прочая Россия пребывает в до постмодернистском периоде, она всё ещё пребывает в созидании своего собственного (модернистского) мифа о каждом отдельном, отдельно взятом месте. Москва уже давно сама себе текст, включающий все наши движения, от которых ничего не зависит – город этот разбухает ежесекундно как вечный хлеб из фантастического романа и некому остановить «горшочек, вари». Тогда как провинция всё ещё не вышла из состояния прописей, здесь всё ещё подвижно и неподвижно одновременно, здесь все ещё определяются не только с самым главным, но и самым второстепенным.
Мы пропускаем состав. Наш поезд медленно трогается, набирает скорость, но свет так и не включают. Приходится печатать вслепую, ошибаясь постоянно только на клавише с буквой Ё. Снова хочется есть и я завариваю спагетти с говядиной в томатном соусе. Правда, кипятка в титане уже давно нет, слегка тепловатая водичка, так что неизвестно что получится. Мусор на столе растет пропорционально преодоленным километрам. Сосед переворачивается на другой бок. Ещё не хватало, чтобы он начал говорить во сне.
Карлсон

Дело о железнодорожном маркетинге

Ртищево – Аткарск
(Расстояние 766 км, общее время в пути 15 ч 3 м)
Дело в том, что с утра зарядили торговцы. За очень небольшой промежуток нам (мне) были предложены:
– мягкие музыкальные игрушки;
– постельные комплекты (их рекламировали без особой изобретательности просто как «постельные комплекты»);
– медовые нити (не представляю, что это такое);
– «мёд душистый, мёд душевный» (цыганка с хитрыми глазами, словно не продаёт, а высматривает чтобы тут стянуть);
– беляши, «ресторан торгует» (то есть, выдаётся нечто вроде гарантии: мол, свои, из местного ресторана, а не какие-то там непонятные торговцы, сбагривающие неизвестно что. Видел я их ресторан, даже через окно хватило. Веры нет. «Что один генерал, понимаешь, что другой»);
– носочки из собачьей шерсти, наколенники, гетры;
– кофейные сервизы, посуда (особенно настырная тетка, каждый раз заглядывала, не стучалась);
– шали;
– шкатулки, талисманы;
– «посмотрите конфеты, мужчина»;
– «от издательства работаем, книги исторические, детские, школьные».

Почти все торговцы склонны к уменьшительно-ласкательным суффиксам или к обкатанным многократным повторением формулам-мантрам. Особенно загадочно звучали «шали-шали-шали-шали», как приглашение к колдовству или ворожбе. Торговок гоняют, одну бабку с носочками из собачьей шерсти стал выпихивать на перрон, она развопилась до невозможности жалобным причетом.
– Сыночек, так ведь нельзя же так со старыми, ведь ты тоже сам старым будешь, ведь, сыночек, нельзя так с ветераном великой отечественной, сыночек, что же ты делаешь…
И ведь действительно нельзя. С ветеранами. Так.
Международный маршрут, между прочим. Мост меж двух столиц.
Карлсон

Дело о том, что Бог послал

Урбах – Мокроус
(Расстояние 947 км, общее время в пути 19 ч 34 м)
Дело в том, что одноэтажная Россия по колено в грязи. Водонапорная башня посредине привокзальной площади – единственное, что отвлекает от всеобщего унынья. Стоянка всего ничего, но к тамбурам подтягиваются старушки с провизией. Пассажиры как боги величественно снисходят на землю – нынче выдался их звёздный час: через пару минут международный экспресс унесёт их прочь, а пока можно побаловать себя выбором из того, что бог послал.
А бог послал жаренную курицу и беляши, пиво и кириешки, малосольные огурцы и водку в бутылках без этикетки. Пока не объявят посадку, пассажиры вальяжно рассматривают дары Мокроуса (женщины) или задумчиво курят в сторонке (мужики в пляжных сланцах). Торговки наводят суету, точно наш «фирменный, скорый» (№ 007) – последний поезд на всём белом свете и нужно обязательно всучить всю провизию отъезжающим на остров Церера.
Из репродуктора разносится «скорый, фирменный… на Алма-Ату» и старухи (есть среди них, впрочем, и женщины без возраста, но явно помоложе) мгновенно теряют интерес к богам из купейного. Словно бы в одно мгновение с них сходит проклятье, они становятся спокойнее и тише, в их движениях появляются сонность и плавность, кажется, оцепенение им уже не стряхнуть никогда.
Мы трогаемся, все расходятся по купе, но через некоторое время вылезают за кипятком или чтобы подзарядить мобильник.
Карлсон

Дело о похоронной процессии

Саратов1 пасс - Урбах
(Расстояние 947, общее время в пути 18 ч 56 м)
Дело в том, что мы вернулись в октябрь, даже, можно сказать, в конец сентября. По крайней мере, ещё на перроне в Саратове лил тёплый дождь и толпа провожающих стояла под чёрными зонтами, напоминая одну большую похоронную процессию.
Карлсон

Дело о контрабанде

Аткарск – Саратов1 пасс
(Расстояние 856 км, общее время в пути 16 ч 36 мин)
В Саратове дяденька пожелал мне счастливого пути и вышел. Зашла саратовская тётенька после пятидесяти (крашенная блондинка с томиком Мураками), но её быстро переселили в пустое купе. Так что теперь я один. Совсем один. Проводница пришла поменять белье на освободившейся полке. Верхнюю простыню забрала, нижнюю, не меняя, бережно расправила руками и застелила покрывалом. После, шепотом попросила меня помочь перевезти через таможню женский костюм. Сначала я не понял и тогда она повторила казахской скороговоркой.
– Женский костюм…
И для верности понимания обвела контур своего виоланчельного тела руками. Вышло неожиданно изящно. Но почему в контрабандисты она выбрала именно меня?
Я кивнул, тогда она принесла мне две чёрные кружевные тряпки, похожие на цыганскую юбку. Стала запихивать их ко мне в сумку, мять.
– Пакет есть? – Спросил я.
Она увидела на столике стопку вчерашних газет и в её миндалинах вспыхнула мысль.
– В газеты заверни.
В газеты заворачивать не стал, нашёл пакет. Как раз сейчас проплываем мимо большой реки с рыжеватыми островами, заросшими сухой травой. Въезжаем на мост. Волга!
Когда я езжу домой с Казанского, вид более эффектный – крутые берега, монументальный мост, сиятельная перспектива. Подле Саратова вид менее изысканный, плоский какой-то, горизонтальный. Волга не кажется здесь особенно глубокой. Испорченное старое зеркало с потрескавшейся, помутневшей амальгамой.
А потом, на многие км – пойма с порыжелыми островами, похожими на лабиринт – водные дорожки сходятся и расходятся среди травяных фиордов, плывет лодка, вот только сейчас (пока я всё это писал) мы достигли окончательной суши. Потянулись хлипкие дачные домики, переходящие в гаражи, переходящие в унылую типовую пятиэтажную застройку.
Карлсон

Дело о черном квадрате

Мокроус – Ершов
(Расстояние 1040 км, общее время в пути 20 ч 37м)
Дело в том, что я побрызгался одеколоном «Дюна». Снова приходит проводница. Приносит ещё две тряпки. Протягивает картридж и спрашивает как называется эта штука «официально».
– Не криминальная ли она?
То есть, можно ли её провозить через границу, не боясь гнева таможенников. Чувствуя неловкость, разговаривает. Называет меня по имени (в паспорте подглядела) и на «ты». Жалуется на таможню, де, стало совершенно невозможно ездить, передачи уже не возьмёшь, если много чего везёшь, отбирают. Сочувствую чем могу, вот тряпки взял, уже помощь.
Замечаю у нее в купе на столике свои прочитанные газеты. Вчера отнёс их к мусорному баку, но не выбросил, сложил аккуратной стопкой, она забрала. Уложил тряпки в сумку, отдал ей оставшиеся газеты. Поблагодарила молча. С готовностью и достоинством.
Стемнело мгновенно. За окном вновь чёрный квадрат. По вагону разносится запах жаренных беляшей, сейчас снова начнут обносить. В соседнем купе едет комиссия в железнодорожных костюмах с погонами, пьют водку. Женщины громко смеются. Вдали (и где она, эта даль?!), у предполагаемой линии предполагаемого горизонта появляются два маленьких сиротливых огня. Словно это две звезды, две светлых повести упали с небес и теперь их медленно относит течением в сторону.
Карлсон

Дело о Макаровой

Ершов – Алтата
(Расстояние 1081 км, общее время в пути 21 ч 55 м)
Дело в том, что однажды я уже был в Алма-Ате. Двадцать, что ли, лет назад. Однажды, мы проснулись с Макаровой утром и решили поехать. Дешевые билеты. Дешевая свобода. Второй курс университета. Кстати, мы тогда тоже с ней «Бесов» читали (простое совпадение).
Тогда «Бесы» не воспринимались как политическое произведение, скорее, драма абсурда со странными кривляющимися марионетками, вместо персонажей. Достоевский тогда нас очень смешил, казался смешным писателем. Замечательное чувство юмора, передаваемое через вертлявый и постоянно подмигивающий стиль. Особенно Макарову смешил диалог Петра Степановича Верховенского с Варварой Петровной из главы про «административный восторг».
Варвара Петровна только что вернувшаяся из Европы, где познакомилась с женой нового губернатора, инспектирует Петра Степановича, придираясь к его внешнему виду. Попутно, она ехидничает в сторону новой губернаторши, мы с Макаровой постоянно вспоминали эти фразы, а потом даже читали диалог по ролям и хохотали во весь голос.
Вчера вечером я взялся перечитывать «Бесы» и как раз дошёл до этого места, до той самой мушки, что так веселила Макарову.
«– Мать её в Москве хвост обшлёпала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта, бывало, сидит одна в углу без танцев, со своей бирюзовой мухой на лбу, так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда уже двадцать пять лет было, а её всё как девочку в коротеньком платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
– Эту муху я точно вижу…»
И Макарова, танцуя руками, изображала Варвару Петровну, изображавшую губернаторшу. Очень уж она, Макарова, то есть, смешливой была и именно это мне в ней больше всего нравилось.
Карлсон

Дело о шпионаже

Алтата – Озинки
(Расстояние 1161 км, общее время в пути 23 ч 34 м)
Дело в том, что мы не были особенно дружны. Изредка она писала мне в армию, восстановившись, иногда я видел её в курилке. Однажды она пригласила меня на день рождение к себе в общагу. Тогда, собственно, и понеслось. Я даже на какое-то время к ней переехал. Жить.
Познакомились в колхозе после абитуры. Первачи, мы держались сплочённо а она, перешедшая из Томского университета на второй курс, всегда была одна. Русская красавица ренуаровского типа. Как говаривала одна приятельница, «сорт южноуральский, низкожопной посадки». При том, в косынке и красных сапожках.
– Ты, что ли, из ансамбля «Березка» к нам?
Так и познакомились. Собирали морковь. Время от времени Макарова пропадала. Отрывалась от борозды и ковыляла в ближайший лесок. Студенческая общественность разволновалась: что? Как? Зачем? Почему? Таинственная Макарова будоражила первачей так, что на общем собрании решили выследить отщепенку, чем же она там занимается. Наблюдение поручили вести мне и в следующий раз, когда Макарова затрусила к деревьям, на некотором отдалении (дабы не попалила) двинул за ней.
Даже не лесок, небольшая роща, посреди морковного поля – остров, заросший берёзам и кустами, высокая, в человеческий рост, трава. Когда я дошёл, Макаровой нигде не было, потерялась среди растительности, точно её никогда и не существовало.
Чудны дела твои, Господи. Оббежал рощу вдоль и поперёк, заглянул, казалось, за каждый куст, но Макарову словно корова языком слизнула. Пришлось возвращаться с пустыми руками, разочаровывать бригаду, мол, не выполнил я вашего задания, не велите казнить, велите миловать.
А Макарова, как ни в чём не бывало, вернулась задумчиво дергать корнеплоды, чем заинтриговала соглядатаев ещё сильнее. Тайна её исчезновений так и осталась не раскрыта. Уже потом, когда мы сошлись, набравшись смелости, я спросил её куда она пропадала. Отсмеявшись, Макарова рассказала.
– Куда, куда… Да курить ходила. Не знала, как вы к этому отнесётесь, вот и пряталась. Вы ж там все такие молодые, дерзкие, могли на смех поднять.
– Эх, ты, ансамбль «Берёзка», куда же ты спряталась, что я никак найти тебя не мог? – Ой, да никуда я не пряталась, просто ложилась на траву и песни пела… Очень уж я петь люблю.
Действительно, Макарова очень любила петь. Истинная правда.
Карлсон

Дело о Гаврилове и Киприянове

Озинки – Семиглавый Мар
(Расстояние 1186, общее время в пути 1 д 2 ч 20 м)
Дело в том, что мы подъехали к Границе. Российская таможня. Паспортный и таможенный досмотр. Стоянка два часа. Ливень, из-за чего по окну стекают капли. Из-за мощных фонарей на перроне вся эта красота кажется неимоверной, неуместной. Как в дурном кино. Чистый Писарро, только лучше – потому что в жизни, а не в музее или в театре. Потому что неожиданно; настигает неподготовленного и бьёт по глазам так, что после долго не можешь оклематься.
Попал я тогда на день рождение к Макаровой, да так и остался. Был там ещё парень, Гаврилов, втроем и распивали. Я учился уже на втором, Макарова на четвёртом, а Егор только поступил. Макарова его в курилке выцепила.
– Стоит такой одинокий, обособленный, ну я его и пожалела, взяла в оборот.
Симпатичный Гаврилов (глазастый, носастый, аккуратно подстриженная бородка, взгляд пронзительный) оказался замечательной, творческой личностью. Сын актрисы областного драматического, у себя в Озёрске (закрытый военный город-ящик) он создал рок-группу «Желе» и даже записал первый альбом. Кассета была продемонстрирована и продегустирована под горячее. Песни оказались мелодичные и очень жалостливые. Разумеется, мы их обсмеяли. Например, Гаврилов пел:
Я помню всё
С первого дня…
Но так как дикция у него была невнятной, то вторая строчка звучала как «сперма-мотня», о чём, гогоча, мы ему и сообщили. Гаврилов не обиделся, а записал нас в свой Фан-клуб. В тот вечер он был в ударе. И я тоже был в ударе и Макарова. Мы шутили, подкалывали друг друга, много смеялись, говорили о жизни и о литературе, находя схожесть вкусов и взглядов великую. Прямо скажем, не случалось ещё в моей недолгой жизни такого поразительного совпадения с другими людьми, словно бы паззлы сошлись и вдруг, во весь рост, встала картина невероятной силы и красоты.
Разве не мог я остаться после этого. Ну, мы и задружили. А потом, однажды, я пришёл не вовремя, а они спят на полу, постелив матрацы и одеяла, так как кровати в общежитии узкие, двоим не поместиться.
Помню, как в глазах потемнело, ибо не подозревал я от близких такой подлости, такого коварства. Ведь я-то думал… А они… Шутка ли дело – первое в твоей жизни предательство, под самый под дых, можно сказать, удар. Короче, изменившимся лицом я бежал к пруду. За мной увязалась Макарова. Уже не в красных сапожках из ансамбля «Берёзка» и не в фуфайке, а в стильном пальто с большими деревянными пуговицами.
Но я был безутешен и непреклонен, дружба врозь, никаких компромиссов, или он или я. Разумеется, не я… Ну, что ж, тогда катись колбаской по Малой Спасской. Макарова и покатилась.
А через некоторое время Гаврилов пропал. Он и раньше пропадал время от времени. Чаще всего, под предлогом записи нового альбома группы «Желе», а то и вовсе без повода. Запойный он был, молодой да ранний. Запойный и депрессивный, с покалеченным детством (родители актёры, что с них взять?) и оголёнными нервами. Ну Макарова и позвала меня к себе. Водку пить.
Пили мы её долго. Несколько дней. Пока деньги не закончились. А потом стипендию дали. Сорок рублей. К тому времени я окончательно перебрался к Маринке. Родители переносили разлуку молча. Стоически. Общага тем и хороша, что народу в ней много и, через одного, все сплошь хорошие люди. Так что сегодня мы с Муриным выпиваем, а завтра с Катькой-лесбиянкой. А послезавтра ещё с кем-то, весело и сытно – сковородку картошки нажарим и вперёд, заре на встречу.
Накануне мы никого не звали и ни к кому не ходили. Придумали двух персонажей – «фанкабобу» и «даведи». Тогда только появились книжки Кортасара про фамов и хронопов, вот и мы двигались в том же направлении. Реальные люди превращались в странных, танцующих антропоморфных существ. Фанкабоба произошла от «фанатки Боба» (Гребенщикова) и поначалу была развязанной девицей, по поводу и без повода говорившей «Да ведь?» Постепенно «Даведь» превратилась в отдельного персонажа со своим несговорчивым и упрямым характером.
Мы сидели, выпивали, придумывали истории про даведей и фанкабоб, смеялись как умалишенные до икоты, и долго не могли успокоиться, когда уже спать легли. Ночью я встал в туалет, Макарова увязалась за мной, села на кафельный пол и истории про даведей и фанкабоб потекли с новой силой. Неожиданно попёр такой полупьяный креатив, что мы не могли остановиться, перебивали друг друга, махали руками, изображая некоторых даведей с таким азартом, что перебудили пол этажа.
Утром проснулись в странном похмелье, настроение отсутствовало напрочь. За окном заваривался чай хмурого уральского утра, типовые многоэтажки, край рабочего города. Тоска, два соска.
– А поехали в Алма-Ату! – неожиданно предложила Макарова.
– Почему именно в Алма-Ату? – Вообще-то, у нас не принято было удивляться.
– А у меня там подруга живет по томскому университету. Зацарина… – Макарова всех называла только по фамилии.
Фамилия «Зацарина» мне понравилась. Кроме того, появилась тема, способная победить похмельную лень.
– А поехали.
И мы поехали. Купили на вокзале билеты и пока ждали поезд до Алма-Аты играли в блокадный Ленинград. Почему-то нас пробило на тему голода. Макарова изображала мать, умирающую без еды, а я её недоразвитого сынка, который всё время просил хлеб.
– Мама, дай хлебушка…
– Мальчик, идите в жопу! – Отвечала мне Макарова с интонациями выпускницы Смольного института.
Выходило смешно, почти как про фанкабоб и мы проиграли в блокадный Ленинград всю дорогу. Тем более, что денег было в обрез и есть действительно было нечего.
В Алма-Ате нашли Зацарину (нашли ведь!), Зацарина как Зацарина, у нас же не принято удивляться. Жила Зацарина с родителями и видом на высокогорный каток «Медео», папа её ставил домашнее вино, к которому мы немедленно причастились.
На третий день в голову мне пришла неожиданная идея.
– Макарова, а ведь у меня возле Фрунзе однополчанин живёт, Витька Киприянов, тут ведь недалеко, а давай махнём к нему. Тут ведь недалеко.
Ну мы и махнули. Загрузились в автобус и поехали. Всю дорогу до Алма-Аты мы говорили шестистопным ямбом. Only. Где-то возле Фрунзе классический размер настолько прочно лёг на извилины, что все мысленные мысли организовались в ровный, правильно организованный поток из чередующихся ударных и безударных слогов. Мыслить как-то иначе казалось невозможным.
На центральном автовокзале пересели на рейсовый автобус и ещё два часа тряслись в шестистопном ритме, пока не доехали до Кара-Балты, маленького городка, где жил Киприянов.
В армии он был королём. Солдаты его слушались, офицеры уважали. Мы подружились. После увольнения задумали дембельское путешествие – решили объехать всех наших. Сначала отгуляли у меня, потом все разъехались, чтобы через месяц встретиться на Иссык-Куле. Приехал лишь я один. Витька меня встретил, вот точно так же, на центральном фрунзенском автовокзале мы пересели в дребезжащий рейсовый, потом долго шли по ночной Кара-Балте. Уже подходя к дому, Витька меня предупредил.
– Ты знаешь, а мы с подселением живём…
Как с подселением? Всё просто – в коммунальной квартире на первом этаже. Две крохотные комнаты на четверых – пьющий папка, мамка учительница английского языка и младший брат-балбес. Приплыли! А у меня обратные билеты только через месяц!
Однако, все устроилось наилучшим образом. Пока мы расслаблялись на Иссык-Куле мамка-учительница уехала со своим классом в Минск, брат свалил в трудовой лагерь. Папку-пьяницу я тоже ни разу не видел – он пошёл на рыбалку, да так и пропал. Впрочем, как и сам Витька.
На следующий день после Иссык-Куля мы встретили киприяновского одногрупника, который напугал Витьку, не отошедшего ещё от муштры (сам видел и слышал, как сняв трубку домашнего аппарата, Киприянов механически выдыхнул: «Первая рота. Старший сержант Киприянов у телефона слушает!»), что началась практика и нужно срочно быть там-то и там-то.
На следующий день Витька собрался и уехал. Так я остался один в чужом доме. В чужом незнакомом городе. В чужой, странной стране. Две недели странного одиночества, полного выпадания и светлой дембельской печали – ибо после Фрунзе меня ждала родина тоски – солнечный Кишинёв и старшина Толик Терзи. Мы хотели махнуть к нему с Витькой и Димкой Логуновым, но, видимо, не судьба.
Так я тогда Киприянова больше и не увидел. За день до отъезда, вернулась мама из Минска, нарисовался папа с рыбалки, меня загрузили в старенький Запорожец и повезли в аэропорт. Разумеется, у меня остались к Виктору некоторые вопросы. Например, как сложилась судьба у его бывшей девушки Кристины, по ней старший сержант Киприянов страдал все два года срочной службы…
Вот мы и встретились в неуютном и тихом феврале. До сих пор помню, как у него глаза расширились, когда он увидел меня, соткавшегося словно бы из зимнего воздуха.
А про Алма-Ату я мало что помню. Много самодельного вина выпито было, много отвлечённого и умственного общения, зашитого в шестистопный ямб шекспировских пьес. В минуты просветления Зацарина выводила нас на улицу. Ну, да, каток «Медео», потом главный проспект и придыхание, с которым она показывает особняк первого секретаря ЦК КПК товарища Кунаева… И автовокзал помню, с него начался киргизский вояж…
Мне показалось: странное место. Мой приятель Игорь любит говорить о своей исторической родине (Львов) «нищета материи». В Алма-Ате у меня осталось ощущение «тщеты материи», когда люди живут параллельно тому, что их окружает.
Такая вот, значит, случилась у меня тогда Алма-Ата.