October 10th, 2006

Карлсон

Сапоги всмятку


Я не смотрел ни одной серии "Гарри Поттера"
И не читал Гарри Потера. На всякий случай.
Я не смотрел ни одной серии "Властелина колец"
и книгу Толкиена прочитал страниц сто, не пошло из-за отсутствия психологии.
Разумеется, "Парфюмера" я тоже не смотрел, мне в 1985 году сама книга не понравилась.
"Код да Винчи" посмотрел, но то было не по своей воле. Светское развлечение. Выход в свет.
Я не смотрел последних фильмов Никиты Михалкова и Эльдара Рязанова, ни одного "Дозора" и, тем более "9 роты".
"Питер ФМ" я посмотрел в поезде только потому, что просто деваться было некуда.

"Кысь" я прочитал страниц 70 и бросил (хотя обычно не бросаю, у меня послушание, но очень уж слабо).
Последний (первый) роман Петрушевской я прочитал страниц 100 и бросил (хотя обычно не бросаю).
Про новый роман Маканина слыгал, но заранее увольте.
Я не читал ни одной книги Иванова (начиная от "Пармы" и заканчивая что там у него вышло?)
Я не читал последнего Акунина, хотя, в принципе он мне нравится.
Я не читал "Венериного волоса", так как сломался на "Взятии Измаила" (хотя одним из первых обнаружил Шишкина после "Нас всех ожидает одна ночь")
Я не читал, только держал в руках "Учебник рисования" Кантора - и времени жалко и сил и не стоит он того.
Разумеется, я не читал "ЖД", так как это не имеет никакого отношения к литературе.
Я прочитал от силы сто страниц "2017", хотя и умудрился написать об этом романе колонку. Мне хватило, чтобы понять и тд.
Естественно, никаких Робски, Донцовой и Марининой. Я честно купил одну книгу Донцовой и из любопытства пытался освоить одну книгу Марининой. Я не смог.
Я не прочитал ни одной строчки ни в одном романе Александра Проханова.

И, знаете, мне как-то не стыдно в этом признаться. Было время, когда на протяжении многих долгих лет я читал ВСЁ. Например, всю хрень ежемесячно поставляемую толстыми журналами. Всеми толстыми всю хрень. Я был молод и горяч. Я не знал, куда девать свободное время и свободные интеллектуальные ресурсы. Каждый сезон появляются книги, о которых все говорят. Они попадают в топы и в попы литературных премий. О них пишут, создают поветрия, гонят волны. Мы постоянно пишем о дефиците доверия к знаточеской среде, о том, что литературной критики не осталось (как и литературной экспертизы), но, тем не менее, когда дело доходит до дела (чтения) вынуждены читать то, что все читают. Не знаю уж почему, что за инстинкт такой стадный. Желание не отстать от моды? Стремление иметь возможность поддержать как бы интеллектуальный разговор, который плетётся вслед за информационным поводом?

Collapse )
Карлсон

Дело о съеденной собаке (2)

Продолжая вспоминать армию. Начало здесь:

http://paslen.livejournal.com/447688.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/447977.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/448193.html?mode=reply

Дело в том, что для нас, первачей, еда и сон были главным дефицитом, разменной монетой и валютой. Есть и спать хотелось всегда. Причем, если с едой ещё можно как-то выкручиваться (заначки и посылки), то отход ко сну организовывался централизовано. Солдат – это, в первую очередь, тело с инстинктами и простыми человеческими желаниями. Никогда больше я уже не радовался самым простым вещам, типа чистой кровати или сытного обеда. Сержанты, занятые дембельскими альбомами, забыли про дрочку духов, уже хорошо. Офицер задержался на утреннее дежурство и мы встали на десять минут позже – вот оно, счастье.
Накануне принятия присяги (я ждал в гости родителей) всю нашу роту отправили на разгрузку угля. Грузовики стояли возле берёзовой рощи, начали мы после обеда и провозились до самого завтрака.
Разумеется, не спали. Кому-то удалось отбиться, прижавшись к дереву, кто-то уснул под колёсами грузовика – после полуночи сержантский надзор ослаб. Ведь сержанты – тоже люди, им тоже спать хочется. Таская поклажу, мы проболтали с Гуровым до самого утра, вели светские беседы, демонстративно отгораживаясь от мерзости армейского существования. Точно это не пикник на обочине, а наша блажь – таскать угол, незаметно оседавший на наших х/б. Я узнал его историю – родился в Свердловске, призвали из Киева, где он очень любил чешскую девушку по имени Ленка. Именно Ленка, а не Лена, так уж у них, у чехов, принято. Ну и про растамана Доктора Йо-Йо тоже услышал ещё раз.
Позже Гуров станет ротным писарем. Ему выделят кабинет при казарме – немыслимая роскошь! Днём он ведёт беседы с занудным замполитом Журавлёвым, но у Журавлёва молодая жена, вечерами он пишет повесть «Капелька крови» про тяжёлые армейские будни (для того, чтобы попасть в госпиталь, солдат-одногодок капает в анализ мочи капельку крови), поэтому вечером кабинет замполита оказывается в нашем распоряжении! Гуров вызывает особенно приближённых, мы закрываемся и булгачим там до отбоя. Однако, куда важнее, что кабинет отказывается в нашем распоряжении утром. Главное незаметно сбежать с зарядки.
Было бы куда! А у нас есть! Нычка! Моя первая армейская нычка, сколько их будет потом… Правда, от разгрузки угля спастись не удалось: завербовали всех. Когда важен результат, никому не спастись. Но в будни возникает двухчасовой люфт между подъёмом и приходом Журавлёва, можно исхитриться. Особенно сладок сон после завтрака. Словно бы сливочным маслом намазанный сон.
– Димыч, всё, пора, сейчас замполит придёт!
– Гурыч, ну ещё десять, пять минут…
Как бездомные щенки, прижавшись друг к другу под плащ-палаткой.

Надо сказать, что Гурова сильно невзлюбил командир роты капитан Черных. Иначе как «хитрожопым хохлом» он Гурова не звал. Возможно, Илья пострадал из-за разногласий между Черныхом и Журавлёвым, однако, факт: через пару месяцев после окончания учебки, Илью перевели в Первоуральск и мне пришлось начинать поиски новой нычки.
В госпитале, располагавшемся на втором этаже командного корпуса, размещалась медчасть. В ней служил мой земляк Саша Альперович, субтильный, нервный тип, прозванный нами «Голубым ангелом». У нас даже общие знакомые оказались – точнее, знакомая, учительница литературы Мария Игоревна, которая ездила с моими родителями в туристическую поездку по странам народной демократии, а позже готовила меня к поступлению на филологический. Узнав об этом, я так разволновался, что сказал на разводе, когда мы оказались рядом в строю
– А, знаешь, Альперович, мы с тобой одной крови…
Достаточно двусмысленная, учитывая все обстоятельства, фраза. До сих пор меня от неё коробит. Ко мне Альперович относился хорошо, но не на столько, чтобы постоянно пускать меня спать в физиокабинет. Тем более, что у него на этот физиокабинет очередь давно образовалась. Из сержантского состава, между прочим, куда уж мне, курсанту. Процедуры там давно не проводили, отсыпались только. Впрочем, ходили слухи, что и не только…
Не знаю, не видел.

И ещё. После скоропостижной смерти командира полка подполковника Кадргулова (пришёл приказ о его выходе на пенсию, через два дня Кадргулов, высокий, статный, умер. Перед смертью, говорят, обошёл подведомственный полк, прощался, значит) здесь, в физиокабинете хранился постамент, на который ставили его гроб. Из твёрдого поролона или пенопласта…
Похороны выдались торжественными, с почётным караулом, нескончаемым потоком солдат и жителей посёлка Новогорный, оружейным салютом в бездонное осеннее небо… Гроб с телом вчерашнего командира поместили в крытый грузовик и отправили на родину – под Уфу, где, на небольшом сельском кладбище, боевой начальник нашёл вечное успокоение.
Альперович, коловший Кадргулову уколы, с некоторого времени стал позиционировать себя «другом семьи». Когда Минула Нигматулович, требовавший чтобы солдаты обращались к нему Михаил Николаевич, скончался, то Альперович ходил гордый и усталый. Вместе с родственниками покойного он сопровождал траурный кортеж до самой деревеньки, где участвовал в настоящих похоронах. Вернулся ещё более гордый. Вместе с ненужным теперь белым постаментом, который и оставил себе на память.
Постамент занимал крайнюю ячейку физиокабинета (всего их было три) и Альперович пристрастился в нём спать. Сам. Думая об этом, я понимал, что побрезговал бы спать на этом постаменте, а вот Сашка ничего, не брезгует. Его же никто не заставляет спать именно тут, в госпитале полно других мест, спи – не хочу, ан нет. Значит, и правда, «член семьи».
А ещё Голубой Ангел любил давить прыщи. Нет, не себе, у него прыщей, как раз, не было. Окружающим. Клал голову солдата себе на колени и впивался в его лицо длинными, холёными ногтями.

Collapse )
Карлсон

Дело о съеденной собаке (3)

Дело в том, что родители приезжали ко мне ещё пару раз. Неоднократно меня навещали и однокурсники, рыжий джентльмен Шура Мурин, Наташа Мамонтова (от неё я и узнавал новости о Журавлевой, передававшей мне приветы) и это было приятно. Хотя бы потому, что меня безоговорочно отпускали к ним на КПП: посетитель или гость – это святое. Даже в армии. И можно было провести несколько часов в дали от муштры и бессмысленных занятий. Но я совершенно не знал о чём говорить с вновь прибывшими. Язвительно описывать военные будни? Жаловаться на судьбу? Глубокомысленно разбирать последнее сочинение Битова?
С большим трудом давалось это переключение – с одной жизни на другую. Добежал до КПП, попал в дружеские объятья словно в иную жизнь. Словно перескочил из мёртвой воды в живую, из морской и солёной – в пресную озёрную. Или наоборот?
В общем, через какое-то время, сжав зубы, я попросил родных и знакомых не беспокоить меня без особенно важного повода. Целиком и полностью я хотел всегда оставаться в одном и том же состоянии. С той стороны зеркального стекла. Так было проще.

Collapse )