September 24th, 2006

Карлсон

Как я съел собаку

Первые армейские полгода прошли для меня как в тумане. Оторванный от привычных обстоятельств, я настолько погрузился в себя, что не замечал ничего вокруг. Люди, золотая осень, странные порядки – всё это обтекало меня и шло куда-то мимо, мимо…
Я понимал, что в ближайшие два года мне не светит ничего интересного, ну и настроился на выживание. Помню, когда я первый раз попал в красную комнату, увидел на полках торжественное собрание сочинений Ленина – монументальные тёмно-синие кирпичи, где фотографии рукописей вождя прокладывались тонкой, тоньше тонкого, папиросной бумагой. Я подумал, что раз уж мне ничего другого не светит, буду читать Ленина. Методично, том за томом.
«Шаг вперед, два шага назад». «Философские тетради». «Как нам обустроить рабкрин». Когда ещё в жизни мне выпадет такая возможность полного погружения в работы Ильича? А ведь врага нужно знать в лицо. Я открыл нечитанный том, разломил как краюху, надвое. «Нам не нужны истерические всхлипы одиночек… Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата…»
Понятно, истерические всхлипы не нужны. Что ж, будем работать над собой.

Бегать в сапогах трудно. Петь в противогазе ещё труднее. Задыхался, хотелось курить. Спал между азером и армянином, совершенно не понимая о причине их недоброжелательного соперничества – ведь Карабаха тогда ещё не было. Или уже был? Землетрясение в Степанакерте случилось чуть позже, когда я уже работал на полковой почте. Сумгаит тоже. А про геноцид армян, воспитанный в духе советской «дружбы народов», я ничего не знал.
Но каждый из них, и лопоухий боксёр Галуст и худосочный хитрованистый Эмин, почему-то пытались на меня влиять. Склонить на свою сторону. Застилая койки колючими, сиротскими одеяльцами, они сверкали глазами, если их взгляды скрещивались.
Кажется, это называлось, «ленинский прИзыв»: горбачёвский указ, по которому призывались все студенты, окончившие первый курс. Меня забрали сразу после летней сессии. Два самых сложных предмета, латынь и зарубу (зарубежную литературу) пришлось сдавать в один день.
Из одного только преподавательского милосердия я получил четвёрки, ибо в семестре совершенно не учился: любовь на первом курсе, всё как положено. Её звали Натаха Журавлёва, по секрету она призналась, что среди её родственников водились турки. Это я к тому, что турецкие женщины в том году считались самыми красивыми на планете – советское телевидение тогда только-только начало показывать конкурсы красоты. Первой московской красавицей стала Маша Калинина, а тогдашней «мисс Вселенная» роскошная турчанка с эффектной причёской. Я до сих пор помню, как она выглядели в минуту триумфа.

Частные предприниматели тогда тоже начали появляться. Только-только. Тогда их называли «кооператорами». Рыночная экономика, все дела. Причастились и мы, бедные студенты – живущие с родителями, скорее, из любопытства, нежели из кровной необходимости. Заработав первую трудовую копеечку, на зимние каникулы мы с двумя Наташами, Журавлёвой и Мамонтовой, поехали в Москву. Тратить. В кинотеатре «Россия» мы пошли на фильм «Человек со звезды». Фильм мне не понравился.
Приехав в столицу, я тормознулся у знакомых знакомых на окраине Щёлковской, а девушки остановились где-то на Рязанском проспекте. Разумеется, после кино, я отправился провожать их, обряжённых в немыслимые шубы, эффектных и неизбывно провинциальных. Темнело рано. Улица Горького тускло освещала мир вокруг. На бабровом воротнике скрипел московский снежок и я был совершенно счастлив.
А потом Натаха куда-то пропала. Начался семестр, но она практически не появлялась в университете. А если и забегала, то шушукалась на последней парте с Мамонтовой, заспанная, с всклоченными волосами. Я очень её любил. Хотя и не мог признаться. Никому. Кажется, тогда я начал писать стихи.
Когда уйдёшь, смотрю в окно –
Тропинка, гроздь рябин.
Стекло прозрачное, оно
Спокойно, я один.
К концу семестра уже весь поток, кажется, знал как сильно, по уши, я влюблён в Журавлёву. Об этом шушукались. Мне сочувствовали. Все, кроме неё. Ведь у неё появился тогда Валера, из самых первых кооператоров. Он торговал компьютерами. Что такое компьютеры мы тогда тоже плохо знали. Но понимали, что это круто.
Когда я пригласил её на день рождения, Натаха с радостью откликнулась. Но забежала всего на пять минут, не больше. Ей было важно сказать родителям, что она идёт ко мне, знакомому и проверенному. Воспользовалась поводом, чтобы лишний раз уехать к Валере. В прихожей мы остались одни. Наталья доверительно склонилась ко мне.
– Ты знаешь, – она, кажется, даже не сняла обувь, – в январе он кормил меня клубникой.
Это звучало так эффектно, что я понял: у меня нет никаких шансов. Тогда я ничего не понимал в женщинах и страдал с байроническим видом. Писал стихи в укромную тетрадку и понимал: жизнь кончена.

Collapse )
Карлсон

Курс молодого бойца

Так я и попал в армию. Мне было больно и хотелось страдать. А тут «ленинский прИзыв» – как нельзя кстати. На экзамене по зарубежной литературе мне выпала «Женитьба Фигаро», которую я не читал. Смотрел в театре Сатиры. С Андреем Мироновым. Постановка Валентина Плучека с костюмами Вячеслава Зайцева. Какая там университетская программа и списки обязательного прочтения – у меня ж несчастная любовь, стихи, бездонные осенние вечера в обнимку с подушкой.
Я вспомнил куплеты из спектакля, мол, неважно, кто слуга, кто господин, ведь рожденье – это случай, всё решает он один. Именно этими куплетами я изложил экзаменатору Зюсько суть «идейно-нравственного конфликта» в пьесе Бомарше. Преподаватель Зюсько посмотрел на меня глазами печального спаниеля.
– Вы понимаете, – сказал он, – вы уходите в армию и отлично понимаете, что я должен поставить вам хорошую оценку, несмотря ни на что. Идите, четыре…
Конечно, я понимал. И он понимал. Тогда все и всё понимали. Не то, что сейчас.
На призывной пункт меня провожала будущая жена и однокурсник Шурка Мирнов. Профессорский сынок, он теперь, пройдя Чечню, начальствует над участковыми. А тогда был нескладным вьюношей, который веселил всех на занятиях по английскому языку. Ни в зуб ногой, учивший в школе немецкий, Шурка мог произнести по-английски только одну фразу. Что бы не спрашивала учительница, Мирнов обстоятельно выговаривал «One moments, please» и начинал стрелять глазами по сторонам в поисках поддержки.
С Шуркой мы подружились в колхозе после абитуре, когда тайком пили в борозде палёный спирт «Роял». С Наташей тогда я тоже познакомился и подружился на полевых работах. У нас сложилась весёлая и дружная компания. Вот я и попался.
Собирая, мама хотела, чтобы я оделся попроще. Но я надел вельветовые джинсы, которые не любил. Я хотел избавиться от них и от всего своего прошлого, от мучительных переживаний по поводу и без повода… Вот и надел. Когда в бане нам выдали новую форму, то сказали, что гражданскую одежду можно отправить домой посылкой. Но я лишь брезгливо поморщился и джинсы отошли кому-то из дембелей.

Первые полгода пролетели как во сне. Лето, осень… Я очнулся на картошке. Подшефный колхоз, дешёвая рабочая сила. В поле нас вывозили на грузовиках. В обед приезжала походная кухня. Кажется, впервые, мы оказались предоставлены сами себе. Ну, и разговорились с рядовым Гуровым из Киевского университета не про что-нибудь, а про поэтику модернизма. Молодой картошкой посыпались имена: Франц Кафка, Джеймс Джойс, Сен-Жон Перс…
Кажется, тогда я немного оттаял, словно бы очнулся. Огляделся, а вокруг люди. Тоже люди. На наш великосветский разговор подтянулась ещё пара очкариков из Москвы – Гайсинский и Яловой. Должно быть, это выглядело очень смешно – измождённые солдатики, перемазанные в земле, рассуждают о влиянии Бергсона на Пруста, вспоминают о пирожном Мадлен и кусте боярышника из первого тома «В поисках утраченного времени».
Гуров учился на философском в киевском государственном, Яловой – в Бауманском, Гайс только-только поступил то ли на физико-технический, то ли на математический. Яловой походил на Чебурашку, а высокий и катастрофически худевший Гайс – на бухенвальдский набат. Очки ему сломали в первые дни службы, но, обладая золотыми руками, он скрутил распадающиеся диоптрии чёрной изолентой.
Специфика «ленинского прИзыва» оказалась на руку: все курсанты нашей роты вышли из институтов и университетов. Ну, почти все, за исключением, быть может, рядового животновода Колыбаева, отца четырёх детей, скрипевшего во сне зубами. Сержантам Бороздину и Сабитову приходилось трудно: ведь они, простые ребята из-под Свердловска и Уфы, привыкли совсем к иным нравам. Ведь обычно, если что не так – то сразу в лобешник. А эти… Хитрые и непростые, кого не возьми – тихий омут с чертями. Полная непроницаемость. Непредсказуемость. У правильного сержанта Бороздина даже обострение псориаза началось, а сержант Сабитов, которого вышибли из медицинского за неуспеваемость, поняв с кем имеет дело, закомплексовал. Сделавшись ещё развязнее и агрессивнее.
Чем, кстати, я однажды и воспользовался. После очередного мелкого прегрешения, сержант Сабитов вызвал в зону отдыха (аквариумы, увитые плюющем искусственного происхождения, два шатких кресла, самодеятельные пейзажи по стенам) моего соседа Галуста и устроил ему «разбор полётов».
Обычно провинившихся били по груди, стараясь попасть по пуговице. Сзади у пуговицы имелось ушко, за которое её пришивали, при точном ударе ушко впечатывалось в кожу, оставляя мелкий, едва заметный синяк.
Галуст, выше Сабитова в полтора раза, с мощной шеей (голова и шея одного радиуса) и развитой грудной клеткой, в прежней жизни был боксёром. Ему удары сержанта Сабитова что слону дробина. Не согнулся, не сдвинулся, мужественно выдержал. Сделал вид, что не заметил. Что разозлило сержанта Сабитова ещё больше. В некотором отдалении, возле туалета, армянская диаспора волновалась, стараясь казаться незаметной: сержанта Сабитова, Радика Айваровича, все боялись.
Было за что. В приказном порядке он потребовал, чтобы Галуст наклонил к нему широкий лоб и изо всех сил влепил затрещину. По казарме разнёсся звук шлепка, все обернулись. Галуст пошатнулся, но устоял. Он был бледен, лицо окаменело, гордые глаза горят.
Пару минут спустя, прикинувшись наивным простачком, я подошёл к Сабитову. Понимал, что рисковал. Хотелось заступиться. Чувство справедливости вскипело выше моих сил. К тому же, я знал сколь трепетно Сабитов относится к проблемам высшего образования.
Collapse )
Карлсон

Рота покинутых сержантов лейтенента Поливаева

Но ведь и они, нацмены, между прочим, тоже пользовались своей инаковостью как безусловным тактико-стратегическим преимуществом. Когда, например, не хотели работать или сбривать усы (предмет особой гордости), они тут же начинали ссылаться на какие-то особенные традиции и обычаи.
Помню, как сержанты запрещали хранить конверты от писем. Сами письма – пожалуйста, а вот конверты нельзя. Военная тайна. Помню, однажды я получил шесть писем перед самым заступанием в наряд. Собственно, мне их и выдали на построении перед тем, как отправить на чистку картошки. Когда читать? Я сунул письма в тумбочку и ушёл на кухню.
Утренний осмотр тумбочек обнаружил возмутительное нарушение режима секретности – шесть писем в тумбочке рядового Печерского. Два от мамы, два от школьного товарища Димы Шахова, письмо от Наташи Мамонтовой и письмо от подружки Марины Макаровой, которая писала мне редко, но метко (смешно). Когда мне было их читать? Мы чистили картошку до подъёма (до шести утра), не успели и чистили её едва ли не до завтрака. То есть, даже не спали…
Но сержант Бороздин выстроил вверенное ему подразделение и с большим наслаждением порвал мои непрочитанные письма, кинув их мне в лицо. Было очень обидно. Тем более, усталость (кажется, первый раз в жизни я не спал более суток).
А вот с армянами этот прием не прошёл. Возможно, потому что они служили не во втором взводе, где свирепствовали черпаки Сабитов и Бороздин, а в третьем, где царедворили всегда расслабленный дембель Бобров и будущий наш ротный старшина – двухметроворослый Толик Терзи. И, соответственно, нравы в третьем были либеральными. Но когда замок (замкомвзвода) крещёный турок Терзи потребовал от армян уничтожения пресловутых конвертов, один из них, толстый, пучеглазый Рувен, похожий на повара, затеял кудреватую речь.
Смысл её сводился к тому, что над Ереваном высится некая большая гора. И каждый дембель, возвращаясь домой из рядов доблестных и непобедимых войск «Гражданской обороны» забирается на эту гору и, подобно Пушкину («на берегу пустынных вод стоял он дум высоких полн…»), разбрасывает над городом свою армейскую корреспонденцию.
Бред, конечно. Но мы же всю жизнь воспитывались в уважении к непонятному другому. Простодушный Бобров, кажется, поверил Рувену (или ему было всё равно), а ироничный и язвительный Терзи (позже мы подружимся) усмехнувшись в усы, решил не связываться.
Армяне, отвоевав пядь, почувствовали уверенность и замахнулись на святая святых – на разрешение носить усы. То есть, на добродетель, доступную только правящим классам. Но здесь уже их разглагольствования о символе «национальной гордости» и «мужской силы» слушать никто не стал, чёрные как сапожная вакса, усы Рувана были торжественно сбриты в туалете при большом стечении армейской общественности и сметены в облезлый желоб.

Короче, интеллектуал на интеллектуале. Гуров цитировал Гегеля, а моим коронным выходом было чтение наизусть латинских стихов. Я знал басню Федруса «Стрекоза и муравей», а так же стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
Эгзеги монумент эре перениус, регори кве ситу пирамидальциус. Этим мой латинский репертуар исчерпывался, но даже и этого хватало с лихвой и всегда проходило на ура. Особенно во время разгона дождевых луж на плацу, иной незамысловатой, не требующей особенных усилий, работы.
Странное, конечно, подразделение. Сплошь состоящее из хлипких ботаников, имеющих много больше трёх извилин. Изощрённо штудирующих устав и отстаивающих (насколько это возможно) свои птичьи права. И, с непривычки, бросающихся на амбразуру.
Несмотря на несомненно высокий образовательный ценз, курсанты кучковались не по интересам, но по землячествам. Всяк в своём соку. Поддерживали друг друга, вместе ходили в увольнительные, вместе оприходовали посылки с родины и гостинцы.
Отдельно армяне, отдельно азербайджанцы. Отдельно казахи, которыми заправлял злой увалень Сапарбеков (его земляки уважительно звали Супербеков). Отдельно хохлы, среди которых статью и интеллектом выделялся Илюша Гуров. Вроде бы как наиболее близкие по духу – всё-таки братья-славяне. Отдельно тусовались москвичи, которых, почему-то не любили больше всех.
Особенно досталось рядовому Калиничеву. Ему отбили яйца, пришлось комиссовать. Хотя, на самом деле, Калиничев не был москвичем, он происходил откуда-то из Нарофоминска и попал под раздачу.
Collapse )