February 25th, 2003

Лимонов

Пятнадцатая симфония Шостаковича (1971)


Мы делаем кольцо, мы возвращаемся к началу, духовые, как в мультиках или балетных дивертисментах, выдувают мизантропию, иронию по отношению к себе, нелюбимому: тема из «Вильгельма Телля», переданная от скрипок медным, вскипающая как тесто на дрожжах, убегающая, куда, кому говорящая? Музыкальная материя есть полотно звучащей жизни, ея плотного, одновременно, прозрачного вещества – взвесь или известь, марлевые шторы-повязки: форточка открыта, ветер выдувает складки, оркестр бежит по разным, идущим в разные стороны, ступеньках, звучание нарастает, крепнет, духарится во всю силу и мощь: тени и тени теней, отблески некоего пламени, искарёженные обратной перспективой. Мельтешение и мелькание – как предел намерений, возможностей картонных человеков, а есть ведь ещё рок, судьба, и нам не дано предугадать, как.

Первая часть развивается, нарастая, чтобы разлиться в финале. Вторая часть начинается с этого мощного, глубокого, всеобъемлющего разлива, чтобы подчеркнуть одиночество виолончельного соло. «Всё о нём, о Гегеле, дума моя боярская» . Гегелем, в данном случае, может быть что угодно, всё то, что тревожит тебя в данном случае, тревожит и не даёт освободиться. Виолончель звучит на фоне осторожно переступающего с ноги на ногу скрипичного фона, пальцы теребят струны: шаг за шагом, уступая дорогу медленной повозке траурно снаряжённого оркестра. Когда Шостакович говорил о заимствованиях из Бетховена, скорее всего (скорее всего) он имел ввиду траурный марш из седьмой, траурный март, который начнётся через несколько дней: сил больше нет и вместо крови по жилам бегает даже уже не томатный сок, но талая вода: серого, промышленного свойства.

Collapse )
Лимонов

"Необратимость"


Концептуальность слишком заморачивает: обязательно, во что бы ни стало. Если не понравиться, то хотя бы поразить. Насилие формы над содержанием, которого мало, которое должно возникнуть из формы. Тогда (если бы концептуальность дотягивала до высоты собственного замысла) фильм должен был бы называться «Время уничтожает всё», или как его там – последний титр, который, по замыслу, первый кадр, то есть, заглавие, заголовок. Имя. Но сделали, чтоб красиво и понятно. Чтобы никто ненароком не обманулся.

Самое сильное здесь – исподволь возникающая психоделия, в духе «Кинг Кримсон». Потому что камера суетиться, мельтешит и летает, глаз устает и начинает воспринимать всё искажённое ещё более искаженно, впадая в лёгкий транс пережидания. И когда количество должно перейти в качество, а ты – выпасть в порошок изменённого сознания, оптика восстанавливается, не дожав тебя. Но всё равно устаёшь, выходишь после фильмы как после смены в горячем цеху. Даже титьки Моники Белуччи не спасают. Красивые титьки. Но их мало как и всего остального.

Collapse )