November 25th, 2002

Лимонов

Без даты


Вечер оказался потерян, потрачен, отчего неделя оказалась лишённой логического завершения. Словно бы ей, неделе, сломали хребет и она кое как доковыляла до выходных. Суббота обрушилась как снегопад, потому что её не ждали, потому что инерция всегда удобнее вспышек героического ничегонеделанья: всю неделю (растянувшуюся из-за переноса праздничных дней) ждёшь выходных, планируешь мелкие, хозяйственные дела, а когда они наступают, не можешь спросонья сообразить, чем же, всё-таки, заняться.
Collapse )
Лимонов

Метрополис

Если на метро Арбатская подниматься по эскалатору в сторону выхода к Дому Дружбы Народов, сама станция остаётся, вытянутая пеналом, в стороне, в сторону будто бы библиотеки имени Ленина. Хотя если не доверять своим чувствам, а проанализировать топографию, понимаешь, что, на самом деле, она тянется совершенно в другую сторону: ведь другой её выход находится за кинотеатром «Художественный», то есть, в стороне, противоположной от указанной нам пространственным кретинизмом, обостряющимся под землёй.

Collapse )
Карлсон

Без слов. "Воццек" Ж. Наджа


С душеполезной fosca ходили в театральный центр им. Мейерхольда на спектакль по пьесе Бюхнера «Войцек» Национального хореографиского центра Орлеана, под предводительством Ж. Наджа, превратившееся в светское мероприятие: кого там только не было.
Кого-кого: ангела моего, Вареньки.

Спектакль странный: недописанная драматическая пьеса решена средствами пантомимы и модерн-танца, помещённого в обшарпанную клетку с персонажами, зело напоминающими персонажей «Едоков картофеля», с генетической памятью о малых голландцах и Босхе.
Или – фотографии Судека. Или – картины сюрреалистов, Дельво, например.

Максимум изобретательности и остроумия, почти Ленком, перенасыщенный недоеденными символами и виртуозной акробатикой. А то – все замирают в искажённых формах, по картинке это супер красивый спектакль.
Картинка превыше всего. Эстетика – то ли в духе эксцентрики немого кино (нечто подобное сделал Альмадовар в своём последнем фильме), что подчёркивается тапёрского типа музыкой, то ли в тональности площадного театра, напрочь оторвавшегося от своих корней.

Collapse )
Лимонов

Метрополис-2


Когда-то, много лет назад, Парщиков, только что вернувшийся в Москву из Америки (тогда он жил в родительской квартире на улице Правды) рассказывал мне, что его поразили телефонные аппараты, карточки для которых продавали вместе с жетонами в кассах метрополитена. Смотри, говорил он мне, как переплетаются разные виды связи. На самом деле, ничто не разделяет нас так, как метро и телефон. Да и ныне, подземки лишены исключительного права на владение телефонами, экспансия мобильников, большая часть которых не работает под землёй, лишила метро этого почти эксклюзивного права.

Кольцевая – апофеоз всего-всего: постанционное обновление парка, максимальная текучка кадров: толпы, выплюнутые вагоном, тут же сменяются совершенно новыми типами, изобилие коих превеликое. Кого тут только не увидишь, не услышишь, не унюхаешь. На язык, на вкус, на цвет.

Collapse )
Лимонов

За месяц до конца света


С приходом зимы пространства наверху становится больше, а в закрытых помещениях, комнатах или в метро, меньше. И не только потому что все пересели в шубы. Пространство съеживается и набухаем из-за впитанного в себя тепла.

Collapse )
Лимонов

Для ангела


Мысли о смерти возникают только в отсутствии нормальной жизни, загруженности жизни нормальными делами.
На ночь я расскажу тебе сюжет о человеке, который несколько раз начинал жизнь с нуля. Разные люди, в разные периоды его жизни, знали его под разными именами.
Время от времени он кардинально менял свои занятия, стиль жизни и даже мировоззрения. Я попытаюсь описать тебе его в самые разные времена, когда, переезжая из города в город, он занимался поэзией, затем продажей нефти, потом восточными единоборствами. Я не знаю, чем он сейчас занимается, потому что он снова сменил имя и ареал обитания, скрылся в неизвестном направлении и совершенно невозможно придумать, чем он занимается сейчас.

Collapse )
Лимонов

Поэт и поэтесса


Шульпяков зазвал к себе на плов, который готовился полдня. Ещё пришла Вера Павлова со своей дочерью и Стивеном, новым своим мужем американского происхождения. Пили сначала водку, затем абсент. Абсент Верушка пила первый раз. Ею дочь Наташа тоже. Потом она (Наташа) взыла телефонную трубку, забаррикадировалась на кухне, начала обзванивать всех одноклассников, рассказывая о том, как она попробовала сегодня абсент.
А у меня с абсентом связана другая история: мы пили (я не пил) его в каком-то баре в Бильбао, с Вадикой и со Славкой. На улице шёл дождь, мы долго искали где бы перекусить, но так ничего не наши, кроме абсента. Бильбао – странный город, здесь едят только сандвичи. Бармен налил нам абсент как водку. Но Славка хотел стать нашим Вергилием и потребовал, чтобы всё было по закону: Славка показывал Маринке, как надо наливать, поджигать, тушить и пить. Ну, и накрыл горящий стакан ладонью, стакан и приклеился. Так Слава получил идеально круглое тавро, которым потом некоторое время очень сильно гордился.

Collapse )
Лимонов

For angel


Это же очень хорошая идея – рассказать тебе о человеке, который испытывал сильное эротическое возбуждение в музеях.
Первый раз он заметил это за собой в музее частных коллекций, на последнем этаже, где интимные залы для небольших коллекций, тяжесть эрекции буквально впечатала его в скамейку.

Дальше больше. На привезённой выставке импрессионистов, блуждая среди колонады, он путался в собственных шагах, потому что восставший член мешал ему, разбухший и непокорный. Причём тут картины, причём тут внимательные к стенам, на которых висят картины, постетители музеев, тут что-то совершенно иное, даже не знаешь, как объяснить.

На показе фильмов Барни в Музее Людвига, в тёмном просмотровом зале, он помог себе, и кончил во время «Кримастера» № 2, сидел с мокрыми штанами, боясь пошевелиться, из-за неловкости и неудобства.

Говорят, точно так же, на некоторых, действует запах больших денег или наследственного богаства, успех или внимание медиа. Ему же было достаточно оказаться в этих залах, насыщенных несуетным темпераментом отсутствующих здесь бытовых слагаемых.

Collapse )
Лимонов

Малый зал. Квартеты Шостаковича и Бетховена


Пошли с Таней на квартеты Шостаковича и Бетховена. В малый зал, пропахший канализацией, очередями в гардеропе и еле живыми креслами партера. Квартет Бородина, сухой звук, смычки, синхронно размыкающие пространство с усердием консервного ножа. Музыка Шостаковича несётся как поезд, мимо которого проносятся дивные виды, главное – мгновенная смена впечатлений, мелодий, тем и ритмов.
Или ты смотришь в окно, за которым идёт снег и мысли твои бегают по кругу, закольцованные, однообразные, и ты сидишь, и худеешь, пока не приходит рассвет – тусклый свет, струящийся сверху, хоть какая-то надежда. Если не на разрешение, то на изменение: ведь днём всё выглядит несколько иначе. Несколько иначе, да.
Бетховена я не заметил, гармоничная музыка кажется теперь сухой и недостаточной. Тем более, в камерном виде. Тем более, квартет Бородина.

Collapse )
Лимонов

Из романа Сергея Юрьенена "Дочь генерального секретаря:


«Мужчина он ясен и прост. Взгляда мельком достаточно, чтобы понять. В зеркало он не смотрит и не видит себя, даже бреясь. В поисках себя он заглядывает в женщину и не находит: «Нет, не я...» А женщина смотрит, и видит – простого, себе непонятного. Это становится скучно. Несмотря на попытку возместить – дом, деньги и член. Но она всё надеется, женщина – это надежда. Что однажды он увидит себя, опознает, вернёт, возродит изнутри свою сложность – и станет на равных с ней. В общем, верит в любовь... Но мужчина боится. Именно этого – больше всего. И ему, затвердевшему в упрямой своей замороженности, остаётся только обрушиваться на живое и мягкое, выбирая короткий, как искра, оргазм. И отваливается с недоумением в стеклянных глазах: это всё? Всё – ради этого? Или терпеть. Ждать, когда, доведённая до отчаянья женщина откроется перед ним в своей сложности и пригласит на волю мир, который так страшно ему отпускать. Вот почему они так боятся приближения смерти. Они чувствуют – несправедливо. Обман! Невозможно, чтобы конец – ведь ещё ничего и не начиналось. Отделываясь от жути, он отстаивает свою неизменность, принципиальную неизменяемость. Он тоскует по юности, он переходит в атаку – жизнь – арена, где сражаются гладиаторы, – отвоёвывает возмещения больше и больше – вроде трибуны над морем подобных себе. Из страха стать сложным он хотел быть огромным, больше всех – почему бы ещё своей собственной партии не Генеральным секретарём?»