paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Вена, операционная система" Андрея Левкина" ("НЛО", 2012)

Автор пишет, что его книгу можно использовать как путеводитель, хотя по топовым достопримечательностям он не особенно-то и ходит. И даже оказываясь в музейном квартале, Левкин описывает временные выставки. Планы свои он выстраивает интуитивно, без особой внешней причины, ищет что-то странное, непередаваемое (дух места, исподволь перестраивающий структуру авторской личности через особенности особенно тонкого, утончённого даже восприятия окоёма), исходя из того, что главное здесь, и в Вене и в венском травелоге, сюжет не внешний, но внутренний.

История взаимоотношений с конкретным местом (пустой, опустошённой, ставшей провинциальной, столице некогда могущественной империи, так напоминающей Левкину его родную Ригу, практически исчезнувшую под натиском сначала советчины, затем возвращения к нынешней постмодернистской буржуазности) нужна автору для того, чтобы создать хронику воздействия Вены на конкретного человека, а так же стенограмму отклика органов чувств на то, что рядом.

В принципе, текст, по Левкину, может (и даже должен) начинаться в любой точке времени и пространства, поскольку нас всегда что-нибудь да и окружает. Какие-то конкретные протяжённости и территориальные (социальные, культурные) завихрения, невидимые излучения (смыслов, энергий или же просто ветров) и интенции – мостки направленности на ландшафт, пейзаж или интерьер. Такое влияние работает в оба конца: округа излучает сигналы, воспринимаемые человеком, извлекающим «красоту» из напряжённо вибрирующего (или, наоборот) расслабленного воздуха, точно слитки. Точнее, сгустки, ибо формулы и формулировки – это же всегда утолщения, причём необязательно текстуальные.

Текст, основанный на противоречии между конкретикой и умозрением, начинается с чего угодно, как бы внедряясь внутрь мгновения и точки пространства, как бы расширяя его изнутри. Достаточно зацепиться за какую-то ассоциацию или выплеск ощущения, чтобы он зажурчал, делая всё, что бытийствует или творится вокруг осмысленным и многоуровневым. Внедряясь под кожу города или мгновенья, Левкин вскрывает его многомысленную изнанку со всеми узелками, причинно-следственными связями и пересечениями явления с прочими про-явлениями (или сокрытиями) связей, завязей перекрёстных опылений, фонтанирующих потенциальными впечатлениями. Главное, во-первых, стать максимально проницаемым. И, во-вторых, проницательным, сочетая ремесло формулирования с внимательностью к миру…



БСН брак

Андрей неоднократно уже объяснял про исчерпанность традиционной, сюжетной литературы, более не работающей в современной реальности. На смену придуманным приключениям приходят дескрипции, то есть, свободные описания ситуаций, внутри которых читатель уже сам строит (может построить) свои собственные сюжеты. Левкин называет такой подход уже даже не нон-фикшн, но пост-нон-фикшн, предлагающий читателю свои глаза как единственно возможную точку зрения. Это ведь тоже проза, художественная, предельно рукодельная, штучная, просто наррация в ней уже не выносится вовне, но осуществляется где-то внутри читателя, превращающегося в автора. Как бы занимающего его точку обзора. Важно не стены строить (внутри которых могла бы развиваться отчуждённая фабула), но создавать текучие, подвижные, вне рамок и правил, ситуации, позволяющие вписаться в себя кому угодно. Вписаться примерно так, как приезжий в город (ну, или в квартиру, в пыльный пансионат) вписывается.

В «Операционной системе» Андрей описывает две недельные поездки в столицу Австрии. Первую, в марте, он проболел простудой, из-за чего насморк и постоянное недомогание накладывают на восприятие Вены особую раму, делающую этого город (населения в котором теперь меньше, чем в начале ХХ века) ещё более пустым и свободным. Освобождённым для всяческих авторских рецепций. Вторая, осуществлённая через год, в апреле, заставляет уточнять не только заусеницы прежних впечатлений, но и особенности метода, с помощью которого Левкин создаёт свои смазанные, как бы косвенным зрением запечатленные, картины своего венского существования. Из-за чего базисом его проникновения в город оказываются конечные станции венского метро, которые Андрей посещает по очереди.
Ему важно оказаться в нигде, обладающем, тем не менее, ощутимыми свойствами, очутиться в очередной заброшенности, помогающей проявлять не только структуру ландшафта, но и какие-то внутренние человеческие черты того, кто этот ландшафт воспринимает, как если именно в этих точках пересечения с проспектами и станциями, они начинают выходить на поверхность.

Левкина не очень интересует привычная туристическая инфраструктура, как правило, остающаяся за кадром. Впрочем, и «обычная жизнь обычных людей» интересует его только до момента соприкосновения с его воспринимательной машинкой, перемалывающей новую информацию, толпящуюся в каждом новом для него месте. Текст может начинаться с чего угодно и, при желании, можно описать любой день, любое место, любую секунду, просто не очень понятно зачем, тогда как другие города взбадривают наше внимание, лишая восприятие привычки, а, значит, и автоматизма. Таким образом, превращая город в особенно выпуклую раму повода к письму. К ещё одному самоуглублению.

Гораздо важнее достопримечательностей, ну, например, точки входа в город, от которых, каждый раз, зависят обертона его восприятия. Так, поселяясь в Венеции, выбирая Каннареджо или Дорсодуро, понятное дело, получаешь два совершенно разных города. Левкин открывает книгу совершенно необязательным перекрёстком, на котором открывает какие-то только ему видимые особенности, впрочем, описываемые столько убедительно, что, после этого, оказывающиеся зримыми. Такова сила мастера, с помощтю разных приспособлений и умений, делающего свой, субъективный опыт и моим тоже.

«В Вене на углу Kellermangrasse и Neustiftgasse есть такое место, что будто бы там сначала – на всём этом перекрёстке со сквером – был прозрачный и мягкий шар, сфера, и его сложили пополам, вдавив полусферу в полусферу. Они же плотно не сойдутся, выйдет, что ли, такая двойная шапочка. Раза в два менее прозрачная – но поскольку сама сфера была прозрачной вполне, то тумана от этой операции набежало немного. Почти незаметно..."

А вот как описывается вход в город в «Из Чикаго», следующей книге Андрея Левкина: «Вот что сегодня было главным- не «Маккормик», не комиксы, не Мэрилин Монро. Узкая щель в домах по дороге в центр, справа. В щели вода, а по её краям двумя стенами друг напротив друга небоскрёбы. Чикаго-ривер, что ли? Это не эстетическое, и даже не визуальное впечатление, а чистая физиология. Едешь: домики, дома, парки, кладбища, лужайки, деревья, дома – и быстрая, мгновенно промелькнувшая щель, едва внутрь не всосало…»

Применительно к ренессансным живописцам, Бернард Беренсон назвал «осязательной ценностью» подобное своеволие линий, контуров, цветовых пятен и композиционных решений, создающих в зрителе отклик, идущий внерациональными путями. Откуда-то из подкорки. Не боясь обвинений в графомании, Левкин отменяет общеупотребимые нормы художественного письма, подменяя его «бормотанием», в котором будто бы косноязычные, угловатые слова трутся друг о дружку, высекая, тем не менее, искры 3-D ощущений (то, что Деррида в разговоре с Подорогой назвал «топологическим языком», свойственным Андрею Платонову и лучшим русским модернистам). Здесь, как в стихах, важна особенность «авторского написания», отменяющего не только правила, но и пустопорожние зазоры.

Контекст каждый раз задаётся внутри конкретного текста. Как и очередные правила очередной игры. Лучшие тексты Андрея Левкина – о методе, помогающем жить и воспринимать. Начиная с великой «Серо-белой книги», по его произведениям рассыпаны десятки «штучек», найденных Левкиным внутри себя для того, чтобы вокруг них и группировалось его восприятие. Сам он любит повторять, что не уважает метафоры, зато легко и часто использует весьма метафорически насыщенные, как их Парщиков называл, «фигуры интуиции», помогающие видеть то, что не видят другие. Ну, и формулировать особенно проникновенные левкинские ассоциативные цепочки, которые так любят смаковать его последовательные поклонники.

Нынешний травелог называется «Вена, операционная система» именно оттого, что внутрь неё инсталлированы обломки метода, совершенствуемого Андреем от книги к книге и от города (а уже были Москва, Питер, Рига, Киев, Чикаго) к городу. В Вене такими штучками оказываются, например, «окислы» сугубо венских ощущений, каменеющих внутри путешественника, трепещущего на многомерном ветру интенций и пересекающихся излучений. А ещё – «давлелки», кнорики» и всевозможные прочие «капчи», проводящие непрямые параллели с компьютерными процессами.

Иногда все эти «анды» (как называлась одна из запоминающихся штучек «Серо-белой книги») и «давлелки» напоминают мне пародию на Хайдеггера, наполняющего, с помощью неологизмов и прочих языковых средств, феноменологию Гуссерля трепетным виноградным смыслом конкретики. Гуссерль дал метод, то есть, скелет и схему, Хайдеггер наполнил терминологические кости интенциональности чётким, осязаемым содержанием, а Левкин объединил в себе и того, и другого, примирив, таким образом, на территории своей собственной Вены и учителя, и ученика, как о том мечтал в своих дневниках Жан-Поль Сартр. Тем более, что главный герой левкинских описаний – приступы того самого «здесь-бытия», о которых так грезил Хайдеггер.

Главное, чтобы благодаря этой, счастливо найденной внутри себя и доконструированной, с помощью текста, машинерии можно было передать самое важное и самое неуловимое – вещество вот этого конкретного момента жизни (в данном случае, в весенней Вене), чем-то похожего на другие места и визиты, но, с другой стороны, обладающего неповторимой розой обстоятельств, выражаемых в неповторимости и непохожести нынешнего взгляда на Вену на эмоции всех остальных моментов Левкинской жизни.

Для этого и нужны погружение в город как в водоём, а так же лёгкая сосредоточенность на нутряных реакциях, в которые Андрей вставляет, не переводя на русский, большие куски текстов по-немецки и по-английски. Точно на территории текста ты попадаешь в точно такую же иноязычную среду, как внутри заграничного города. Левкин, кстати, любит инсталлировать в произведения не переваренные и совершенно неадаптированные фрагменты «чужих следов» - брошюры, газетные вырезки, сочетания случайных клавиш, создающих помехи восприятия, которое, совсем как в реальности, не должно быть стерильно чистым.

«…надо оформить легенду, предъявив её изнутри. Как именно? Намеренным производством затруднений при чтении, возможно. Гладкие истории не годятся, они линейные и пишутся на фанере, а надо ввести свою манеру и динамику в окружающую реальность. Небольшой участок, который сложнее всего остального и потому его собой определит. Так можно упорядочить любой хаос, не организуя его директивно и структурно в целом. Если тут что-то опережать своим отсутствием, то окисление не съест».

Собственно, методика Левкина и есть апофеоз субъективизма восприятия, зависящего не только от погоды, но и от самочувствия воспринимающей единицы, не только её рабочего лексикона, но и рациона. Если продолжать этот метод дальше, то рецензии на концерты или выставки, должны превращаться в описание дороги в концертный зал, а так же перечня особенностей конкретного зрительного зала, единично реагирующего на то, что вытворяют исполнители. Так как в игре музыкантов, сложившейся после многочисленных репетиций, эксклюзивности гораздо меньше, чем структуре наполнения и реакциях вот уж действительно неповторимого каждый раз зрительного зала.

Общеизвестные факты Левкин оставляет Википедии, сочетая записи «на месте» с тщательным концептуальным постпродакшном. Он ведь действительно одержим, по каким-то глубинным причинам, Веной, как местом, в котором ему комфортно и не одиноко, несмотря на заброшенность (потому что цель ведёт к цели и нет времени отвлекаться на дополнительные пустоты) и куда нужно каждый раз возвращаться, чтобы совпасть с собой, при этом, не совпадая с собой (кажется, именно это и есть «окисл»). Между поездками, если верить книге, Андрей учит немецкий, слушает австрийские радиостанции, а, главное, накапливает критическую массу знаний о Вене, задействуя книги, сайты, снимки со спутников, уже упоминавшуюся Википедию и всевозможные гугловские службы. От которых, между прочим, отказывается в конечной версии книги, поскольку интенциональность должна бежать конкретики. Тем не менее, он продолжает выращивать в себе это сугубо своё, между правдой и грёзой, путешествие, длить его с помощью внешних подпорок и текстуальных практик, снова и снова вгоняя себя в ситуацию без стен, так особенно сильно подверженную многочисленным влияниям и вливаниям, переводить которое в слова – это ж нет ничего этого слаще.

Текст о Вене должен сохранить объём ощущений от пребывания в городе, чтобы по точности передачи эманаций (как своих, так и объективной реальности), при первом желании, воскресить, воскрешать эту поездку, оставшуюся в прошлом. Снова и снова входить в состояние марта 2009-го или апреля 2010-го года, поскольку, как уже говорилось, есть не сюжет, составленный из набора привычных объектов (в основном, музейных), но детально выверенная стенограмма чувств. Не стены, но ситуация, не рама, но бесконечно варьируемый метод. Не фикшн и даже не нонфикшн, но пост-нонфикшн, стремящийся смешать автора с окружающей действительностью, едва ли не полностью растворив его в ней.

Парщиков, которого любит цитировать и Левкин, здесь упомянут не зря: Андрей занимается тем же самым метаметафоризмом (или же метареализмом), которым Алексей занимался в прозе. Важно смешать интенциональность с суггестией, оторвав означаемое от означающего, чтобы втиснуться между ними «тушкой», став посредником. Цепочки ассоциаций каменеют в цепочках метафор для того, чтобы переформатироваться внутри читателя каким-то уже третьим, отличающимся от авторского и от реального, взглядом. Левкин длит описания, которые я автоматически перевожу на свой внутренний язык. И тут, неожиданно, он даёт ссылку на картинки в Гугле с описываемого перекрёстка. Для чистоты эксперимента и вскрытия приёма, лезу в поисковик, загружая картинки фонтана, посвящённого «милому Августину». Понятно, что территория, описываемая Левкиным, соткалась внутри меня совсем уже какой-то небывальщиной.

Собственно, для этого и нужны такие странные, совсем уже оторванные от «носителя» травелоги, будто бы напрочь лишённые прагматики: только они, выстроенные параллельному перемещению по конкретной территории, и позволяют вырастить внутри себя свои собственные, неповторимые трипы, способные заменить не только Вену, но и практически любой город на свете.

Любой метареалистический текст, нелинейный и предельно концентрированный, забывается даже прежде того, как ты его дочитаешь, столько там всего понаворочано, что память удержать его не в состоянии, ни конкретно, ни структурно. Но – только самые общие очертания, похожие на воспоминания от недавней поездки, окончательно ставшей частью личной истории. Такие тексты каждый раз читаются как в первый, точно ты опять возвращаешься в город, незнакомый до слёз.


Locations of visitors to this page
Tags: брак, нонфикшн, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments