paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Дневники странной войны" Жан-Поль Сартра (сентябрь 1939 - март 1940). Издательство "Владимир Даль"

Дневники были для Сартра полноценной творческой лабораторией, из которой вырастали тексты военного и послевоенного времени – от романов, которые, впрочем, он писал параллельно (благо бытовые условия позволяли – эти записи, в том числе, фиксируют процесс работы над первым томом трилогии «Дороги свободы»), воспоминаний (развёрнутые экскурсы в прошлое гораздо позже соберутся в знаменитые «Слова») и даже главного философского трактата «Бытие и ничто», основные положения и теории которого разрабатываются на наших глазах.

По всему выходит, что «Дневники странной войны», вместившие шесть из пятнадцати сохранившихся тетрадей с подневными заметками 1939 – 1940-го года (Сартр изначально предполагал их к публикации, а уже в момент написания знакомил с ними своих возлюбленных) являются ядром и прото-текстом второй половины его литературной жизни. Впрочем, не отделимой от жизни человеческой, бытовой, повседневной.

Из-за проблем со зрением, Сартра призвали не на передовую, но в специализированную, тыловую часть, которая непонятно чем занималась. Не в смысле военного назначения (с этим всё, как раз понятно: метеорология и связь), но из-за своей вынужденной необязательности – такое ощущение, что людей поставили под ружьё, но забыли выдать им обязательное «домашнее задание», из-за чего солдаты, предоставленные сами себе, развлекались, точнее, прозябали, как могли. Военные действия постоянно откладывались, напряжение копилось, но не находило никакого разрешения: две огромные армии стояли напротив друг друга, внешне вполне даже дружески (даже по-джентельменски) настроенные, но ничего так и не начиналось. Напоминая сюрреалистический роман какого-нибудь Жюльена Грака или кино, снятое по книгам Дино Буццати.

Агрессивная и бесчеловечная война, которую Гитлер вёл против СССР, не имеет ничего общего с тем затянувшимся бездействием, создавшим во Франции годы напряжённого бездействия. В отношении просвещённых соседей, фашисты вели себя сдержанно и культурно, не теряя человеческого облика и не нарушая конвенций, из-за чего мобилизованный Сартр, вместе со своими однополчанами из самых разных слоёв буржуазного государства, оказались в странной, межеумочной ситуации солдат срочников, застрявших в «последнем лете детства». Вытащенные из привычной жизни и стабильного окружения, эти люди не знаю куда девать время и силы. Общаются, выпивают, пытаются обустроить куцый, вынужденно коллективный быт, депрессируют и постоянно обсуждают не только будущее Европы, но и своё собственное индивидуальное прошлое, от которого они теперь напрочь оторваны.


Дневники Сартра

В самом начале дневников (дальше размышлений о «бытие-к-войне» станет значительно меньше: Сартр составляет тетради как сложно устроенную, многосоставную книгу, имеющую собственное развитие и растущую из центрального «облака», от которого постоянно движется куда-то в сторону), Сартр приходит к выводу, что война – это не напасть, насылаемая на народы «духом истории» и не болезнь, но корневище любого человека: война находится внутри любого из нас. Именно поэтому она, в конце концов, и возникает. С её отношением к человеку как к обобщённой единице, лишённой индивидуальности и как к машине, лишённой человеческого достоинства во имя бессмысленного церемониального ритуала. Сартр пишет об этом не как пацифист, гуманист или мыслитель левого толка, но как «инженер человеческих душ», наблюдающий и описывающий особенности функционирования людей на войне. Причём, не только на собственном примере, но и на примере товарищей, с которыми сходится трудно и мучительно. С другой стороны, «странная война», как тотальная вненаходимость и пограничная ситуация вырванности из обычного контекста – редкая, почти уникальная возможность для внутреннего развития, способ изменить себя и свою жизнь. Кажется, именно это занимает Сартра больше всего – с паршивой овцы не просто шерсти клок, но совершенно новое миропонимание, а так же безграничные, практически, возможности для «личного роста». Умный же всегда превращает (старается превратить) минусы в плюсы.

Сартр, стараясь понять, что происходит, изучая биографии Бисмарка, Гейне и Вильгельма Второго, читая и конспектируя газеты, страноведческие и геополитические эссе, ищет максимально точное определение периоду, в котором застрял. «Странная война», «прозрачная», «призрачная», «политическая» и, кстати, между всего прочего, «гибридная»: анализируя политику и общественные процессы, Сартр приходит к выводу об исчерпанности традиционных способов ведения войны, совпавших с изменением стабильного буржуазного уклада. История ХХ века привносит новые модели не только жизни и мысли, но и военных действий: отныне важными оказываются не тактика и стратегия ведения боя, количественный и качественный состав войск, но экономика, подтачивающая возможности военного организма. И, таким образом, как бы оправдывающая затянувшуюся увертюру перед началом военных действий, в которую он угодил сам.

Тут надо вспомнить, что у Франции и Германии сложилась длительная «традиция» военных конфликтов и противостояний, связавшая две страны в сложный и противоречивый клубок ненависти и любви. Немцы неоднократно вторгались на территорию Франции, несколько раз занимали Париж. Ещё были относительно свежи воспоминания о Первой мировой войне, которую Сартр постоянно вспоминает (начитывая дневники и исторические монографии, относящиеся к тому периоду), чтобы понять, что же, собственно, происходит «с родиной и с нами». Точнее, с ним, блестящим и изысканным интеллектуалом, пропустившим начало тотальной мобилизации за собственными отвлечёнными от политики занятиями (изобретения экзистенциализма и написания первых своих книг, получивших известность). Сейчас же, в преддверии грандиозной войны, масштаба которой пока никто не понимает, он оказывается заброшенным, растерянным существом, пытающимся отгораживаться от неуютной реальности принудительного социализма, с помощью многочасовой ежедневной работы.

Чтение, переписка, написание романа, а, главное, ведение дневника занимают все дни Сартра, подводящего итоги своей 34-летней жизни, скрупулёзно копающегося в себе и своих отношениях с Бобром, Ольгой, Вандой, Бьянкой и другими женщинами, развивающего философские мысли или думающего о судьбах мира. Грандиозный объём записей, возникающий со скоростью бегства от неприглядной действительности, показывает, с одной стороны, насколько серьёзным был тот самый омут бессобытийности, в который Сартр со товарищи угодил перед началом активных военных действий, растянутый на пару лет (сама война, начавшаяся для Сартра пленом и жизнью в лагере, остаётся за кадром), требовавший постоянной сублимации. С другой стороны, многостраничные записи каждого дня (здесь нет коротеньких записочек, каждая тема дожевывается до логического завершения, являя законченную «новеллу») требовали серьёзной подготовленности и отрешённости от того, что вокруг. Стечение исключительных обстоятельств – вот почему появился этот монументальный том, состоящий из чреды повторяющихся поджанров.

Во-первых, это непосредственные наблюдения Сартра над собой и над своим окружением, вписанным в определенный пространственно-социальный контекст. Это, пожалуй, самые живые заметки из всего, что вошло в книгу. Сартр не просто фиксирует ситуации и «словечки» однополчан (или, как он их называет, «приспешников», отсылая к «Замку» Кафки, тревожная и неразрешимая атмосфера которого напоминает его собственную вненаходимость), но и анализирует их. Из-за чего некоторые страницы таких психологических ковыряний начинают напоминать блокадные записи Лидии Гинзбург, точно так же отталкивающейся от того, что происходит на поверхности межличностных отношений для того, чтобы внедриться в глубину неосознаваемых подтекстов. Тем более, что Сартр увлекался фрейдизмом, гораздо позже ставшим важной составляющей его неомарксизма.

Во-вторых, некоторые ситуации, затягивающие описателя в самое что ни на есть глубинное погружение, наталкивают Сартра на философские размышления, оказывающиеся фундаментом будущего «Бытия и ничто». Так, стычка с сержантом Ноденом погружает Сартра в многодневные рассуждения о «мотивах» и «движущих силах», которые, затем, перейдут в его главный философский труд точно так же, как и размышления об этике и свободе. Такие философические дивертисменты, абстрактные и самые отвлечённые, сменяются разбором текстов Гуссерля и Хайдеггера, системы которых Сартр хочет «примерить», а так же постоянными отсылками к Бергсону и Кьеркегору, которых он читает параллельно.

В-третьих, «Дневники странной войны» - это ещё и хроника запойного чтения, которому, кажется, внешняя неустроенность не мешает, но лишь всячески помогает. Сартр читает Сент-Экзюпери и Мальро, а, главное, дневники Андре Жида, постоянно сравнивая себя с ним, и на человеческом, а, главное, на стилистическом уровне. Поэтому, в-четвёртых, это ещё и рассуждения о собственном писательском методе. Тем более, что параллельно Сартр работает над романом, ну, и ведёт дневник, который, по его ощущениям, является прямо противоположным поденным записям Жида (а так же Гонкуров, Ренара и прочих знаменитых самоописателей.

Из такой авторефлексии, в-четвёртых, легко отпочковываются отрывки с размышлениями о литературе, как современной, так и классической (например, с постоянным унижением Флобера). Сюда входят не только попытки дистанционного участия в литературной жизни Парижа (нужно ли подавать заявку на очередную премию или же, всё-таки, следует воздержаться, несмотря на солидный денежный приз?), но и разборки с Дриё и Монтерланом, писателями предыдущего поколения (и авторами других известных дневников), известных своих эстетствующим милитаризмом.

А отсюда, в-пятых, уже недалеко от детальной проработки собственного прошлого – трудного детства, ещё более деструктивного взросления, стремления стать знаменитым и даже великим писателем. Эта часть «Дневников странной войны» прокладывает мостки к более поздним «Словам», причём публикатор дневников (приёмная дочь Сартра, Арлетта Элькаим-Сартр, вооружённая перепиской философа с Симоной де Бовуар, и постоянно проводящая параллели с будущим, ещё не написанным текстом воспоминаний о детстве) находит и постоянно подчёркивает расхождения между первоначальными воспоминаниями Сартра о том, как всё было и тем, что войдёт затем в одну из самых известных его книг.

Сохранилась примерно половина (или даже одна треть) от общего объёма «военных дневников», часть которых была утрачена в плену, а часть погибла при взрывах в квартире Сартра уже после войны, что обеспечивает книге почти романный хронотоп с правильно отстроенным монтажом, постоянно прерываемом на полуслове (очередная тетрадка закончилась).

Это, конечно, эпос, то есть, вполне романный, и по форме, и по содержанию, текст самовоспитания, развивающий «главные темы», кружащий вариантами лейтмотивов – чем сырее и неприютнее окружающая действительность (неустроенность, помноженная на подвешенность ситуации и дурную погоду), тем плотнее «вещество текста», не желающего заканчиваться. Перетекающего из дня в день. Не сравнивая себя с Сартром, я пережил схожие чувства в советской армии, внутри которой вынужденно окапывался своим собственным дневником, записи в котором было невозможно понять со стороны (на случай, если офицеры найдут и экспроприируют). Профессиональный литератор Сартр находится в совершенно иной ментальной и социальной ситуации. Многочасовые, ежедневные занятия его скрыть невозможно, да и вряд ли нужно. Несмотря на принуждение к коллективной коммунальности (Сартр говорит, что чувствует себя среди приспешников голым, время от времени описывая запахи однополчан, ситуации массовых публичных испражнений или медицинских осмотров, вызывающих у него думы о собственной латентной гомосексуальности), он находится в совершенно ином общественном агрегатном состоянии, не знакомом пишущим на русском языке.

И тут достаточно вспомнить сложности, с какими вёл свои дневники и поэтические тетради Варлам Шаламов. Из-за чего, конечно, русский человек, не понаслышке знакомый с социалистической обобщённостью, воспринимает затаённый ужас французского солдата перед возможностью уединения, едва ли не как блажь. Или же проявлением «женского начала», которое Сартр постоянно теребит, пытаясь объяснить стычки с начальством и сослуживцами своей глубинной войной за собственную мужиковатость. С. Фокин, один из переводчиков сартровских дневников (другой переводчик – Ольга Волчек, поэтому непонятно кто из них двоих столь настойчиво употребляет несуществующее слово «волнительный», оставшееся после редактуры) и их комментатор и вовсе предлагает в масштабном послесловии считать дневниковый жанр (особенно в этом, конкретно Сартрском изводе) чем-то противоположным традиционной фаллоцентричности.

Сартр несамозабвенно откровенен, видимо, пытаясь перещеголять Жида. А если и пытается манипулировать тем, что пишет, то уж точно не военными, которым нет до него никакого дела, но – своими женщинами, которые пристрастно читают всё, что он пишет о них (куски дневника Сартр посылает им в ежедневных письмах, из-за чего частично доступно содержание утраченных тетрадей, часть показывает во время отпуска), описаниями запутанных взаимоотношений, когда совершенно «официально» он «встречается» (даже и на расстоянии) одновременно сразу с несколькими «любовницами». Оказываясь человеком не слишком приятным и, на самом деле, интересным. Подобно скульптору, пробивающемуся сквозь шлак к центру своего изображения, до поры до времени сокрытому в мусоре, Сартр лелеет собственную самость и школит себя с помощью постоянной текстуальной сублимации. Из-за чего на читателя вываливается слишком много черновой и, порой, скучной работы.

Тем не менее, это весьма интересные и насыщенные дневники. Полезные, сытные. И со стороны психотехники противостояния ужасу военного существования. И из-за погружения в особенный, отныне уже не существующий или же совершенно недоступный нам контекст (исторический, социальный, культурный, «французский»). Чего стоит только описание отношений с враждебной стороной, которая ведёт себя подозрительно дружелюбно, точно так же оказываясь заложником большой геополитики, как и враги по ту сторону линии фронта. Ну, и с точки зрения точности наблюдений и анализа, в которых с Сартром мало кто сравнится.

А, главное, что, вполне возможно, моя собственная рецепция, количество переживаний, размышлений и тоски по Парижу, неуловимо передаются читателю, переходя в качество объёма и ощущение твоего собственного пребывания там, в жалости и жимолости. Несмотря на то, что тетрадки велись в заштатных городках Лотарингии, на моей подкорке время от времени, пока я читал, вспыхивали образы уже моего собственного Парижа, моей собственной Франции, в которую попадаешь посредством Сартра, но и на своих собственных законных основаниях.
Не мытьём, так катаньем. Не взрывом, но всхлипом.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments