paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Братство колец и пропажа золотого кулона с зодиакальным изображением рака

Маневры вышли долгими, но, к чести всех сторон, совсем не скандальными. Помирились Пушкарёва и Требенкуль где-то через год, совсем незадолго до московской олимпиады, запомнившейся Васе особенной какой-то пустотой: родители тогда первый раз попали за границу, получив разрешение на поездку в ГДР и Венгрию. Страна болела за советских спортсменов, ставивших один рекорд за другим, а Вася, из угла в угол, слонялся по пустой квартире и места себе не находил. Первый раз он расстался с мамой и папой (если, разумеется, не считать собственных отлучек в пионерские лагеря, которые на настоящую разлуку походили плохо, так как мама могла приехать в любой момент, причём не только в «родительский день», распахивающий тяжёлые въездные ворота лагеря для родственников, наводящих ритуальную суету) на такое долгое время. И это было непривычно, свербело сущностной недостачей, постоянно манило в свои прохладные кущи, отвлекало. Стало трудно сосредотачиваться на делах, общение к Инной и Леной, которое, казалось бы, должно было заполнить лакуну, отодвинулось на второй план, поэтому момента, когда Требенкуль и Пушкарёва снова сошлись и сложились в фигуру, Василий не зафиксировал. Обнаружил как данность, что девчушки снова вместе – так, порой, погода преподносит нам неконстролируемые ни разумом, ни взглядом, сюрпризы: ещё вчера деревья, только-только собиравшие соки на набухание почек, толпились гостями зимнего мира, а сегодня они уже покрыты, точно мурашками, дымком клейких листочков.

Ну, вместе и вместе, какая разница, если по сути ничего не меняется, просто фальшивых и вынужденных жестов, избегания и многозначительных проходов с умным видом мимо друг друга, становится меньше. Хотя, конечно, другой человек, как бы хорошо к нему не относись, это почти всегда дополнительный груз. Обуза. Его нужно учитывать, даже если общение необязательно и редко, точно возникает дополнительный, ещё один канал вторжения во внутренний мир. Точно одной открытой форточкой вовне становится больше. У Пушкарёвой и Требенкуль, разумеется, были свои резоны, не способные помешать устойчивости триумвирата, сложившегося за пару последних лет. Хотя, если совсем откровенно, Инна Берлянд-Бердичевская уже тогда была самым слабым, самым необязательным звеном этой милой компашки.

Во-первых, всё-таки, Инна жила во втором, а не в первом подъезде, значит, казалась не родной, но двоюродной, слегка чужеродной. Во-вторых, с этим своим постоянным дурацким пением, она плохо смешивалась с устными, но многодумающими Леной и Васей. «Ты хоть Пугачёва, но такая дура», всё время висело умозрительным девизом. В-третьих, когда мальчик и девочка образуют пару, за их целокупность встаёт вся несокрушимая логика природы и мощь культурных (бытовых, каких угодно) стереотипов. Хотя, справедливости ради, нельзя сказать, что Вася и Лена были парой. Каждый в этом дуэте вёл свою партию и был на особицу. Объединяло общее пространство и время, куда их забросили, ни у кого не спросясь. Предъявили жизнь и соседство как данность: здесь Родос, здесь и прыгай, точнее, выкручивайся как умеешь с помощью разных приспособлений, состоящих и одноклассников и соседей, библиотекарей и дворовых игр, книг и совместных усилий преодоления долгих, густых вечеров, загустевающих в комнатах до материальной осязаемости, точно некто накинул полог, становящийся из прозрачного, марлевого в непреодолимый и синий бархат. Когда темень (она же тоска) толкает людей навстречу друг другу.

Возобновившуюся «дружбу народов» отметили совместными гуляниями по околотку и играми возле подъезда – интимность встреч на пятом этаже оказалась расширена (и слегка нивелировалась) вторжением прочих людей – Лены Сорокиной, Тани Мельниковой и прочих девчонок первого, второго и даже третьего подъезда (с четвёртого начиналась, видимо, сумеречная зона окончательно чужих людей), а так же соседок из пятиэтажки напротив. Вася чувствовал себя предводителем этой компании, так как соперников у него не оказалось: его девочки приняли за своего, а других претендентов на место в этом кругу попросту не было. Торец их общей хрущёбы казался идеальным местом для игр с мячом: покрытый морщинистыми плитами, похожими на расправленные, но не до конца, простыни, бок дома делал траекторию отскакивающего от него меча непредсказуемой. Важно было кинуть его как можно выше, примерно на уровень второго этажа (там, где за непроницаемым бетоном располагалась квартира Требенкуль), а затем подскочить так, чтобы мяч пролетел между ног. И – так по очереди.

Были и другие игры, от пряталок до штандера: ведущая становилась в центр круга и подбрасывала мяч как можно выше, при этом выкрикивая имя сменщика. Пока тот ловит мяч, все разбегаются как можно дальше, замирая как только новый ведущий поймает мяч для того, чтобы «забашить» им кого-то другого. Играли, конечно же, и в классические классики, а так же в резиночку, но это уже у подъезда, под приглядом бабы Паши и её взрослой дочери Любки – пьяницы с красным, пропитым лицом, жившей на материнскую пенсию. Поговаривали, что недавно Любка сошлась с Тараканом – одиноким мужиком непонятной этиологии (чем Таракан, получивший кличку за густые усы, уже тогда, в самом начале восьмидесятых, казавшихся старомодными), и теперь они живут душа в душу, пропивая старухины деньги.
Хотя, вполне возможно, это – лишь сплетня неадекватной бабы Паши, поскольку вместе Любку и Таракана никто никогда не видел, тогда как полуслепая Параша славилась повышенной подозрительностью.

– Тараканы-то из-за стены от евреев так и ползут, так и ползут, день и ночь, - простодушно антисемитствовала она, намекая на соседство Берлянд-Бердических за общей подъездной стеной.

Домашние насекомые были общей бедой местного общества, с ними боролись, замазывая в квартирах все возможные щели в полу, в ванных комнатах и туалетах, однако, над Парашей все только смеялись: тараканы ползли ото всюду, избавиться от них было практически невозможно, так как в подвале пятиэтажного почти всегда стояла, в человеческий рост, вода центрального отопления, которую, как не ремонтировали трубы, не уходила, но молчала настойчиво, вздыхая по ночам, как старое аглицкое приведение. Из-за чего к тараканам и клопам (а топили зимой просто нещадно, несмотря на фабричные выбросы отходов в чердачинский воздух, форточки не закрывались) добавлялись комары, игравшие в свой собственный штангер в невысоких подъездных углах. Когда комары скапливались на потолке родительской спальни (почему-то именно там их было особенно много), Вася звал Ленточку с диванной подушкой, которую они и подкидывали параллельно потолку, увеличивая, таким образом, площадь захвата, чтобы одним ударом придавить как можно больше злодеев. И так они прыгали с кровати и на кровать, пока потолок не становился свободным (но не чистым, из-за следов множественного кровопролития): так становилось понятным, почему долгое время квартира на первом никому не принадлежала, но была отдана общежитию неприкаянных медсестёр.

Васе и правда казалось, что подвал их подъезда, на самом-то деле, вход в сводчатый старинный замок, затопленный при отступлении. Кто и зачем затопил их фундаменты, Вася не знал, но грезил, не закрывая глаз, прозревая под свинцовой водой своды и тайны. Ему тогда всюду мерещилась готика, даже когда, будучи у Пушкарёвой, он смотрел в окно её спальни на окоём, то, почему-то, видел, как из-за сонной промзоны, там, где старые клёны и тополя обозначают линию отреза, встают, возникают из воздуха, фигуристые башни. Такие реальные, что даже странно, что больше их никто не замечает. Вася видел флаги, развевающиеся над готической кровлей и даже горгулий, скорчившихся от несваренья желудка. Иной раз ему хотелось сказать подружкам: «Смотрите, как это прекрасно», но он, привыкший сдерживать первоначальный порыв, только молчал. Значит, всё-таки, где-то во глубине близорукой мглы, девочки эти не считались ему совсем уж родными?

Бабку Парашу, принимавшую у подъезда воздушные ванны с утра и до вечера, никто тогда не одёрнул. Все понимали, что жить ей осталось всего ничего («До Олимпиады дожила, - шамкала беззубым ртом баба Паша, - может и до коммунизма дотяну! Лишь бы не было войны... Как с кем? С америкосами»), так что пусть, старая, мелет всё, что угодно. Тем более, что следующей зимой пьяная Любка погибнет мученической смертью. Соберётся искупаться, неосознанная, крутанёт вентиль с горячей водой «на всю насосную завертку», после чего с размаху плюхнется в ванную, наполненную крутым кипятком (зимой в Чердачинске топили особенно сурово), где сварится заживо.

Выносили её из подъезда без музыки, почти воровато, точно неловко всем было за загубленную душу и сгоревшую Любкину жизнь. Гроб был ал, под цвет пионерских галстуков, а внутри, съежившейся личинкой, лежала Любовь с красным, как у вареного рака, лицом.



БСН брак

Возобновление дружб отметили чаепитием у Васи. Пока Савелий отсутствовал в собесе, а Ленточка была в детском садике, Вася, быть может, впервые, пустил соседок к себе «в огород». Ведь как-то так сложилось, что это он ходил в гости, но не к нему. А тут, пока родичи в отъезде, гуляй рванина. Слушали пластинки на старой «Ригонде»; Инна, извиваясь, пела «…королевы плаванья, бокса короли…» на фоне олимпийских трансляций с выключенным звуком (талисман ещё никуда не улетел), кидались подушками. Потом дамы столпились у трюмо в родительской спальне, в ящичках, похожих на кукольные квартиры с бархатными алыми полами, которого мама хранила косметику и драгоценности. Васе было приятно хвастаться всем этим барахлом, хотя уже скоро ему стало скучно, в отличие от соседок (особенно усердствовала Марина Требенкуль), очередной раз, по кругу, трогавших камни и кольца, золотой кулончик из чистого золота – мамину гордость, изображавшую созвездие рака, знак зодиака, под которым она родилась. Кулон был таким прохладным и, главное, гладким, что его даже хотелось расцарапать гвоздём (зуб золота не цеплял). Вася звал подружек к книжным полкам, хотел показать старинные атласы на полке отцовских медицинских штудий (особенно увлекал "Учебник гинекологии"), но дамы, дорвавшись до приятных материй, выйти из спальни не торопились.

То, что кулон куда-то пропал, выяснилось, когда родители вернулись из ГДР. Мама наводила порядок и обнаружила. Сначала сама «перерыла весь дом», затем (нужно же было решиться поставить в известность отца) вместе с папой, на следующей стадии подключили Василия и даже Ленточку. Параллельно расспрашивали о том, что было во время отсутствия родителей в городе, не заходил ли кто. Нехотя, Вася, рассказал про «дружбу народов», умолчав о бое подушками, ведь всё это не имело к пропаже никакого отношения. Родители решили иначе. Сначала они попросили никого не предупреждать о нехватке, затем попросили позвать Лену, Инну и даже Марину на очную ставку с трюмо.

Когда Вася пошёл на второй этаж звать Требенкуль, та не хотела идти. Ну, совсем ни в какую. Пришлось объяснить, что пропала одна ценная вещица, нужно понять когда. Мама его потом долго и нудно ругала за то, что Василий не выдержал тайны и предупредил Требенкуль: та спустилась к соседям уже подготовленной. Очной ставки не произошло: большие глаза её стали ещё больше, открылись, точно на выкат, тогда как сама Марина как будто ушла внутрь себя, где и закрылась на сотни затворов. Она молчала, как на допросе из фильма «Молодая гвардия», тем более, что особенно на неё не давили – мы же здесь все интеллигентные люди!

Может быть, Ленточка взялась поиграть, да забылась? Кажется, папа и мама не чаяли ничего отыскать, золото сгинуло с концами совсем без следа. Необходимость смирения с этой утратой, правда, толкала родных на какие-то необязательные, процедурные действия (которые, почему-то, так и остались детской тайной, не дойдя ни до Руфины Дмитриевны и дядь Славы Требенкуль, ни, тем более до Пушкарёвых и бедной Берты Берлянд, точно родители Васи играли с соседскими ребятами в общую тайну, недоступную взрослым из-за непонятного стыда), постепенно приводивших к осознанию пропажи. Бог дал – бог взял, мистическое какое-то исчезновение: Вася хорошо это знал – в мире таится много необъяснимого, поэтому возможно всё, что угодно. В подвале, под тёмной водой, подобно Атлантиде, таится сводчатый склеп, промзону венчают готические шпили, а люди, с которыми сводит судьба, и вовсе бездонны в своих непредсказуемых поворотах: кто б мог подумать, что Пушкарёва и Требенкуль вновь помирятся и станут не разлей вода?

Жизнь постепенно вошла в колею: потеря кулона, вместе с Олимпиадой и поездкой родителей в «страны соцлагеря» скрылась из глав в пелене сентября, затем октября, началась уроки: теперь занятия шли не у одного учителя в одном кабинете, как это принято в «начальной школе», отныне перемещаясь из класса в класс – к разным преподавателям, когда у каждого свои требования и индивидуальный подход. Если раньше достаточно было нравиться лишь «классному руководителю», неизменному, как социализм, то отныне игра в школу требовала гораздой искушённости: людей, от которых зависел любой ученик, становилось в разы больше. Успевая в одной дисциплине, можно было легко заблудиться меж колёсиков и винтиков учебного процесса, в другой, из-за чего обучение превращалось в умозрительный лабиринт, состоявший из кабинетов на разных этажах и взаимоисключающих педагогов. Сил теперь хватало лишь на приручение к себе этого, работающего точно часы, механизма, перемалывающего детские будни в щепу равнодушных отметок, нескончаемых домашний заданий и необходимости приспосабливаться к новым людям, с трудом запоминавшим, как же тебя зовут.

Василий уставал рано вставать и идти на занятия, отвыкнув за олимпийское лето, кормившего его своей полынной пустотой долгих три месяца, изредка перезваниваясь с Инной и Леной, но отдалившись с ни в сём не повинной Мариной, после допроса которой встала между соседями незримая стена, поспособствовавшая, впрочем, ещё большему сближению бывших врагов.

– В конце концов, это их личное дело, – говорил себе Вася, ворочаясь в постели, перед тем, как уснуть. Сон, между прочим, не шёл, заблудившись внутри его тела, которое постепенно становилось иным. Он ещё не осознавал перемен, в которое его каждую ночь окунала живая вода созревания: ведь все мы, как правило, растём лишь когда спим, вздрагивая и непроизвольно вытягиваясь, чтобы, проснувшись, прорасти в собственном будущем, став чуть взрослее. Дети любят подражать родителям*, но взрослеть не хотят, вот и сопротивляются, как могут. Например, долго не идут спать и не спят, даже если в комнате нет света, приглядываются к темноте, из которой, в ответ, начинают проступать, как бы опережая события, очертания нового, не угловатого мира.

Кулон нашёлся зимой, когда снег улёгся окончательно и бесповоротно, а о пропаже начали забывать как о давно и навсегда уехавшем человеке. Вася, с вечным ожиданием чуда, тут, едва ли не единственный раз, оказался прав на все сто. В воскресное утро, после телепередачи «Будильник», хлопали во дворе всем семейством ковры, оставлявшие на ещё белом снегу серые прямоугольники, обновляли сезон. Потом мама пекла блины, рядом с ней восседала Ленточка с альбомом для рисования, когда зазвонил телефон. Вася подбежал к нему первым: Марина Требенкуль загадочным голосом звала его выйти в подъезд, где бушевала в какой-то преувеличенной радости. Вася даже не сразу понял в чём дело. Оказывается, вот он, кулончик, лежит на теплой ладошке, пахнущей шерстяной варежкой, совсем как в коробочке из ювелирного магазина. Марина нашла его в снегу, да-да, на том самом месте, где ковры выбивают. Возможно, он просто упал с палас, закатился за ножку трюмо или платяного шкафа из гарнитура «Чародейка», производства Чебаркульской мебельной фабрики, и там, значит, всё время лежал, несмотря на поиски и хлопоты, а так же еженедельную уборку тряпками и пылесосом. Оказывается, Вася так устроен, что принимает ситуацию такой, какая она есть, полностью и целиком, вместо того, чтоб поражаться. Случилось, значит, случилось. Следовательно, так тому и быть.

В «Незнайке в солнечном городе» есть такой персонаж, Пачкуля Пёстренький, который никогда не мылся и ничему не удивлялся. Видимо, это Пачкуля заразил Василия невозмутимостью. Или же мозг мальчугана настолько быстр, что мгновенно просчитывает случившуюся с ним картинку обстоятельств. Всю, до последнего пикселя, вплоть до возможных последствий. Значит, всё так и есть, как говорит Требенкуль. Какое же облегчение, что одним обременением становится меньше, что одна из незримых историй, сопровождающих дни, разрешилась и можно поставить точку. Эра подозрений может спокойно отправляться в утиль, раз Бог взял – Бог отдал, какая же, однако, зоркая эта соседка Маринка!

Ему было странно, что родители не радуются, так как они, смущаются, не принимая возвращения кулона как должное: голова мамы и папы устроена как-то иначе. Вася обязательно поймет как, когда повзрослеет, сейчас он лишь может почувствовать что-то недоговоренное, повисшее в воздухе.

– Скушай-ка, детка, банан – говорит мама соседке, взмокшей в своей вязаной шапке с завязками, словно бы мешающей ей покинуть пределы прихожей, где особая гравитация и стены недавно расчертили под кирпичную кладку.

– Спасибо, тёть Нин, – отвечает Марина, но банан, несмотря на смятение и врождённый такт, не берёт: наверняка, у них, на втором этаже этими бананами забиты все антресоли. Ведь Руфина Дмитриевна, мама Марины, слывёт гением домоводства и доставания продуктов. Идеально прибранный дом Требенкуль – полная чаша даже в сезоны самого лютого дефицита. Руфина Дмитриевна работает не в торговле, но в «Тепловых сетях», ответственных за отопление, однако, это не мешает ей быть первой в любой очереди и даже среди магазинных тылов, откуда, из-под прилавка, уходят в мир самые лакомые куски. Это талант особого советского рода, невнятный варягу и даже нынешним россиянам, привыкшим к избытку, был поднят в Руфиной Дмитриевной на высоту, недосягаемую простым смертным. Значит, бананы Требенкуль уже пробовала.

Мама Нина очень гордилась, что ей удалось купить пару связок. Бананы тогда появились в Чердачинске первый раз, возможно, как одно из внешнеэкономических последствий Олимпиады. Раньше Вася бананы не пробовал никогда. Вероятно, оттого они ему и не понравились. Зелёные, терпкие, жёсткие, безвкусные. Похожие на вязкое, вяжущее рот, мыло, когда, всё-таки, раскусишь и разжуёшь. Наверное, бананы просто сильно полезны, раз такую гадость едят. Или, быть может, им в Африке больше нечего есть? То ли дело Советский Союз и картошка – королева отеческих огородов и колхозных полей. Какое ж это счастье, родиться и вырасти в СССР! У своих, а не у чужих родителей, в родном и уютном первом подъезде, где сосед соседу – друг, товарищ и брат. Даже страшно подумать, что могло сложиться иначе.

– Однажды ночью мне приснилось, что я в США родилась, – делилась с товарками Инна Берлянд-Бердичевская, когда отец её, товарищ Берляд снова надолго исчез, – Так проснулась я с полным мочевым пузырём горя, которое невозможно было выплакать. А пока плакала – так чуть не описалась… Так окончательно и проснулась, вся потненькая, такая мокренькая вся…


Locations of visitors to this page

*- Однажды, ещё в детском саду, Василий удивил нянечку, объясняя как должны вести себя, с его точки зрения, совсем уже взрослые люди. Во-первых, сказал он, им нужно класть ногу на ногу, вот так (не по-американски, щиколоткой на колене, но по-русски, словно бы зажимая ногой ногу, как если хочется в туалет, но пока нельзя), а так же, что не менее важно, надо уметь скрещивать руки у себя на груди, как если ты полноценный член общества, навсегда уверенный в своей правоте. Нянечка была покорена наповал.
Tags: музей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments