paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Под песню Ива Монтана "Les feuilles mortes" («Опавшие листья»)

Впрочем, на появлении подпольных стариков приключения дня не закончились. Вестники иного мира только скрылись на кухне, как задребезжал входной звонок. Застигнутая врасплох, Инна встрепенулась, стала метаться по гостиной, точно голая: патронажная сестра, Берта, не возвращается столь рано со службы, тогда кто?

Вася, подхватив вирус волнения, самый кончик истероидной дуги, тоже начал торопливо складывать диски в хранилище секретера. Но получалось у него неловко (ростом не вышел), по одной пластинке на вытянутых руках, будто бы спасаемых от наводнения. Так, с двойником Ива Монтана его патлатый товарищ Берлянд, зашедший по каким-то своим спекулянтским делам на квартиру к дочке, и застал.

Выглядел Берлянд совсем уже странно, точно инопланетянин, вырезанный из какого-нибудь матового журнала и вклеенный в чердачинскую бытовую сермягу, завёрнутую в заводскую многотиражку: болоньевая куртка и узкие джинсы (редкость необычайная) завораживали примерно так же, как усы и неприбранная грива, которую он, будто бы подражая Валерию Леонтьеву, завивал в мелкие, жёсткие колечки. Всё это, словно навязанное кем-то со стороны, так сильно ему не шло, что окончательно лишило Васю воли уже даже помимо запретного вторжения на территорию его частной собственности, которого он будто бы не заметил. Сделал вид, конечно, так как мимика у товарища Берлянда оказалась подвижной, и отражала всё, что пёрло из него, помимо жестов и слов. Брови метались по лицу голодными мотыльками, глаза то сужались, то распахивались как полы пальто у эксгибициониста (из-за чего в них, в некоторых взглядах с поволокой, проскальзывал намёк на внешность дочери), крючковатый семитский нос, совсем уже по-лошадиному, хищно раздувал ноздри.

– Это мой друг, Вася, – Инна пролепетала Васину фамилию, показавшуюся Берлянду знакомой. Начались вялые расспросы. Краем глаза, Вася видел, как Инна приходит в себя, как если она – больше не чайник, поставленный на газовую конфорку и температура внутреннего кипения её начала падать, пока не вернулась к комнатной.

Раньше, ещё до того, как ввязаться в подпольный бизнес, заложник фамильной предприимчивости, не находившей исхода в тусклой советской действительности, товарищ Берлянд (теперь бы, конечно, он точно стал мультимиллионером, а, быть может, и стал) учился в медицинском институте. Примерно тогда же, когда и васины родители, блиставшие в студенческих компаниях шестидесятых, вот и что-то такое услышал, а теперь, во спасение Инны от порки, вспомнил. Впрочем, судя по его бровям и ноздрям, трепетавшим как на бегу, воспоминания о мединституте, откуда его вышибли после какой-то тёмной истории, особой радости не вызывали. И всё же…

Глаз товарища Берлянда затуманили беглые воспоминания; он словно бы осел внутрь себя, где, сменяя друг друга, облаками по небу, наскоро сбитые, проносились картины прошлого. Зубодробительная скука первых пар. Голодно, холодно, за окном – зимняя уральская мгла. В амфитеатре лекционной аудитории – спертый воздух и безликие соученики, лица которых не вспоминаются даже при усиленном питании. Дешевый портвейн в облезлой общаге. Первые приводы в милицию, но, главное – тоска беспросветности, вылезти из которой позволяли лишь заграничные вещи, так сильно манившие лоском и обещанием праздника наполненной, полноценной жизни.

Пока товарищ Берлянд вспоминал былое, дети стояли не шелохнувшись: Инна спрятала руки, ставшие резко ненужными за спину, Вася разглядывал альбом Ив Монтана, как если он и в самом деле был сейчас самым интересным объектом в мире. Вцепившись в картонку обложки так, что тончайшая целлофановая плёнка вздулась и пошла волнами, кое-где запотев и потеряв прозрачность от немого волнения. Именно этот процесс и увидел хищный хозяйственный взгляд товарища Берлянда, вернувшегося реальность из недр закопчённого прошлого. Он тут же решил забрать раритет из липких ручонок осоловелого лопушка, но не просто так, а вежливо и совсем не сердито. Протянув в его сторону длинные руки с узкими, наманикюренными ногтями.

– Монтаном интересуешься?
– Немного, – соврал Василий.

От безысходности или желания попасть в интерес инниного отца, которому не хотелось нравиться, просто хотелось поскорее убраться из странной квартиры по-добру по-здорову.

- А я сколько раз тебе говорила, что не надо к Бердическим идти… - Он уже слышал, как Марина Требенкуль подзадоривает его при встрече, когда всё благополучно закончится. Когда всё. Благополучно. Закончится. В последнее время Лена Пушкарёва опасно сблизилась с Инной, учившейся параллелью старше, после школы их видели вместе. Вот и Вася, поднимаясь на пятый этаж за новыми книгами, всё чаще и чаще встречал её у Пушкарёвых. Требенкуль ревновала – фантастика была ей неинтересна, Инна попросту неприятна. К тому же она любила властвовать и владеть ситуацией, «держать шишку», когда всё подконтрольно и ничего не ускользает от взгляда, а тут непонятный «союз трех», объединённых какими-то умозрительными материями. Непорядок. В школе, на уроках и на переменах, всё с Пушкарёвой было как раньше, а вот потом, в «свободное время», Лена начала ускользать и дистанцироваться от своей главной подруги. Кому такое по нраву?

– Мой папа Ив Монтана очень даже любит. – Почему-то добавил Василий, превращая многоточие в твёрдую красную точку.

Васе хотелось поскорее разрешить ситуацию и смыться: поведение товарища Берлянда казалось непредсказуемым, а ему нужна была уютная определенность – как в ситуациях с родителями других ребят, когда понятно кто и какую роль играет. Ведь Берлянд совсем не напоминал привычного родителя; взрывной и чужеземный, он таил потенциальную опасность.

– Папа? – брови товарища Берлянда сделали стойку, после чего он как будто бы резко устал напрягаться (значит, тоже чувствовал себя не на месте?) – Ладно, иди. И больше мои диски не трогай.

Тут взгляд его стал стальным, под стать стали в голосе. Как если товарищу Берлянду надоело притворяться добреньким и напоследок он показал подлинный, бездушный облик дельца-спекулянта. Точно на карикатуре из «Крокодила».

– Отцу, кстати, привет. – Выдавил он на прощание. – Нужно его навестить. Вспомнить былое.

Вася кивнул непонятно чему, шумно засобиравшись. Пулей выскочил в коридор, мельком увидев стариков на кухне. Дед сидел за столом, бабушка нависала над ним с ложкой, но оба застыли, не двигались, явно прислушиваясь к разговору в гостиной. Похожие на каменные изваяния, изъеденные скверной погодой и покрытые слоем пыли на какой-нибудь старенькой крыше. Вася так торопился домой, точнее, на улицу, вон из чужого подъезда, что тут же про всё это забыл. Негатив выветрился из его головы, вместе с побегом. А зря.



БСН брак

Через пару дней в дверь их квартиры позвонили, Василий пошёл открывать и, к удивлению своему, скрыть которое никак невозможно, увидел товарища Берлянда. В руках тот держал прямоугольник, аккуратно завернутый в газету «Правда».

– Отец дома?

Вася молча закивал, радуясь, что этот визит не по его душу и можно переложить тяжесть общения с непонятным человеком на кого-то из старших. Вызвал отца, сам же скрылся на кухне, где мама готовила борщ.

– Кто там пришёл? – Спросила она.

– К папе, – сказал Вася как можно нейтральнее: мало ли какие у взрослых дела.

– А кто? – Уточнила мама.

– Отец Инны Берлянд.

– Да? Чего это вдруг? Он же их, вроде, бросил.

Мама знала немного о судьбе Берты, работавшей в той же медсанчасти, что и она. К тому же, самым странным образом, Савелий, их дед, отец отца, овдовев на Украине и переехав к ним на Урал, неожиданно сошёлся с Инниными стариками во время их редких вылазок во двор. Вася и сам пару раз, возвращаясь из школы, видел, как дед их Савелий, в прошлом сам, между прочим, активный бундовец, изменяет старухам и лавочкам первого подъезда, расположившись возле второго в компании недорисованных соседей.

– Говорит, что вместе с вами учился, – Разговор требовал продолжения, но Вася не смог найти других слов, выдав, тем самым, свою вовлечённость в ситуацию, однако, мать этого не заметила, думая о другом, молча пожала плечами.

Их разговор прервался, подвис, так как в этот момент на кухню ворвался нарочито перевозбуждённый отец, за которым, в другом конце коридора, маячил товарищ Берлянд.

– Нина, ты знаешь, наш сосед Берлянд, оказывается, учился вместе с Васей Каренкиным, представляешь?

Вася никогда не видел отца в таком состоянии: тот говорил неестественным, взнузданным голосом и, при этом, зачем-то отчаянно жестикулировал, точно пытался разгрести воздух, застоявшийся в проходе на кухню. Нина (волосы коротко подстрижены, как у модной девчонки, над правой бровью родинка), взглянув на мужа, мгновенно оценивает ситуацию и бросает готовку, чтобы прийти на помощь. Она же видит, что отцу крайне неловко и принимает удар на себя, выдавая одну из своих самых роскошных улыбок, делающих её так похожей на помолодевшую Брижит Бордо.

– Правда, с Каренкиным?

Как если оно ей надо. Секунду назад она даже не помнила кто это, но теперь, дуэтом с отцом, заливается воспоминаниями, так до конца и не понимая, что от них хочет этот хмурый сосед, которого она никогда не видела раньше.

– А ты знаешь, что именно в честь Каренкина тебя Васей назвали? – Неожиданно отец обращается к сыну. Вася смотрит ему в глаза, там, где в бездонной растерянности плещется злоба. Что не так?

– Правда?

Вася готов поддержать непонятную родительскую игру, из-за чего тоже начинает говорить как они – неестественно и выше тональностью, чем привык. Разыгрывать балет каждой фразы. Совсем как в театре.
Нина предложила гостю чая, но тот отказался. Причём, как-то резко – видно же, что ему скучно и совершенно не нужны чужие воспоминания. Почти сразу ушёл. Васе показалось: хлопнул на прощанье, раздосадованный. Или это отец так желал избавиться от непрошенного соседа, что поскорее да посильнее отрезал ему путь к возвращению. Ну, или с собственной неловкостью разобрался самым что ни на есть темпераментным способом – уже даже не как в театре, но совсем как в кино.

На кухню он вернулся уставший, обмякший, как после ночного дежурства и на немой вопрос жены, в котором не было ни укора, ни любопытства, тихо, совсем тихо, давясь словами, ответил.
– Двести пятьдесят рублей. Он принёс нам продать двойник Ива Монтана за двести пятьдесят рублей. Фирма гарантирует – экземпляр коллекционный, безупречный. Это Васька ему посоветовал – отец, мол, интересуется. Может быть, и интересуюсь, но не до такой степени. Это же… две моих месячных зарплаты, вместе со всеми дежурствами и приёмом в поликлинике.

– Это ещё даже печальнее, чем Валера Фугаев… я же сначала подумала, что это именно он к тебе снова зашёл…

Валера Фугаев, бывший соученик по медицинскому, жил в пятиэтажке напротив, сильно пил, несмотря на дочь-отличницу и жену Свету, которая каждый раз, встречая васиных родителей, отводила глаза в сторону. Ей было стыдно за мужа, который всегда был отличником, а потом чемпионом по боксу, любил японскую поэзию и красиво ухаживал. Но быстро опустился, стал пропивать вещи, таскать из квартиры книги, тряпки. Пару раз предлагал что-то купить отцу и даже маме. Те, разумеется, отказывались, предлагая деньги взаймы «просто так». Но не червонец с Лениным и даже не сенильный пятак, а мятую зелёную трёшку. Большей филантропии родители позволить себе не могли, а Фугаев ничего и не требовал. Глупо улыбался в ответ (после того, как жена Света и дочка-отличница съехали в неизвестном направлении с Просторной, от него стало совсем дурно пахнуть, запах этот долго не выветривался из прихожей), обнажая беззубый рот.

Васе он как-то сказал, что лишился зубов ещё когда занимался спортом. Но Вася ему не поверил: он ещё помнил дядю Валеру с зубами, а, главное, непьющим, довольным жизнью, подтянутым и незагорелым. Несколько раз встречался с ним в букинистическом, причём Фугаев так глубоко погружался в содержание полок с философией, что никого вообще не замечал вокруг. Тем более, мелкого Васю. Может, попросту не узнавал?

– Твоих две, а моих – так все четыре, – сказала Нина, продолжая докручивать в уме ситуацию с соседом, хотя отец ушёл уже в комнаты и лёг отдыхать перед чёрно-белым телевизором. Всё никак не могла успокоиться.

– Бедный Валера, - говорила она. – Как он любил средневековых японцев…

Она каждый раз так говорила, вспомнив Фугаева. А поймав взгляд сына, добавила.

– Китайцев ещё… и корейцев… которых Ахматова, кажется, переводила…


Locations of visitors to this page
Tags: брак, музей
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments