paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Бомба по имени Требенкуль (Вариации на тему: "Волос твоих золото Гретхен, волос твоих пепел Рахиль")

Вообще-то, ближайшая подруга Лены – Марина Требенкуль со второго этажа, энергичная, пухлая, рыжеволосая. Весёлая, слегка нелепая, смешливая. Роскошные густые пряди Марина расчесывает, стараясь их приручить, сделать менее заметными, более управляемыми, точно волосы её – непокорная внутренняя хтонь, рвущаяся наружу через все препятствия и барьеры. Став чуть старше, Требенкуль будет гордиться своим жидким, струящимся, боттичелиевским, практически, золотом, делающим её не похожей ни на одну девушку мира, мыть их только отваром из ржаного хлеба, не допуская мыла или дефицитных тогда шампуней, а пока она стыдится этой яркости, веснушек, рассыпающихся по лужайке лица полевыми цветами, энергетической плотности тугого тела, опережающего собственное развитие.

Однажды, ещё в третьем классе, учительница по-соседски (тоже ведь живёт в близлежащей пятиэтажке) попросит Марину отнести её сумку домой. Возмущённая таким своеволием школьница не сразу найдёт, что ответить, согласится, но всю дорогу ль класса до преподавательской квартиры, будет пинать ненавистный баул, таким нестандартным образом, выражая несогласие с просьбой наставницы. Таков был тогда её огненный темперамент и Вася обратит на него внимание позже, хотя уже сейчас Марина Требенкуль является центром их детской компании ребят из первого подъезда, где живут одни только девочки, прилежные ученицы, послушные дочери и младшие сёстры: она – главный заводила дворовых игр и сокровенных разговоров по углам, в которые зачастую Василия попросту не допускают.

Он, вместе с родителями, переехал на Куйбышева закончив второй класс, то есть, влился уже в сложенный коллектив, роли в котором давно распределены и закреплены за каждым совсем как в бродячей труппе комедии дель’арте. Где Пушкарёва, на контрасте с шумной и волевой Требенкуль, её правая рука и первая советница в каверзах и интригах. Кажется, вдвоём они и образуют архетипическую дуальную пару, как Дон Кихот и Санчо Панса, Шерлок Холмс и Доктор Ватсон: Требенкуль блистает на подмостках общей жизни всеми признанной прима-балериной, тогда как Пушкарёва держится в тени, мушиным жестом поправляя очки, постоянно сваливающиеся на кончик лишь слегка заострённого носа.

Поэтому, как это обычно водится в таких группах или микроколлективах, новичок замечает, первым делом, солнцеликую Требенкуль, обращая внимания на других её товарок лишь попривыкнув к слепящему свету её бесперебойного обаяния, скрадывающего оттенки и полутона. Насытившись первыми приступами общения, такой дебютант начинает озираться по сторонам, находя всё новых и новых девчонок, противящихся записи в свиту безусловно лидирующей харизме, но, тем не менее, сподобившихся стать только частью подъездного целого. Несмотря на свои разнообразные, любые, ой, да какие угодно личностные качества. Но другие соседки, может быть, неосознанно стремятся отодвинуться от этого летнего, палящего влияния Марины, тогда как Пушкарёву устраивает её первородство и сила, в которой она купается, точно в южном море, становится более сильной и, что ли, проявленной в мире – своего-то темперамента у неё на это явно не хватает.

Вася помнит, как они ещё только переезжали на первый этаж и грузчики носили вещи в квартиру, а Требенкуль со свитой уже сидела на лавочке возле подъезда и разговаривала с новыми соседями по-хозяйски вкрадчиво и деловито. Она не то, чтобы обязательно хотела понравиться этим жильцам, но наводила порядок внутри собственного пространства, где образовываются какие-то дополнительные обстоятельства, которые теперь не объехать хотя бы оттого, что для того, чтобы спуститься со второго этажа и выйти на улицу, нужно пройти площадку с квартирой этих новых жильцов. Ну, и мальчик, опять же. Первый парень на деревне. Как же перед ним теперь свой златогривый хвост не распустить?!

Узнав, что Василий, несмотря на субтильность, завзятый, темпераментный собиратель (а это, следовательно, ключик к чужой душе), она, покуда грузчики ходят мимо со связками книг и мешками, в которые мама сложила одежду, показывает парню свои собственные секретики - коллекцию вкладышей от жевательных резинок, пожалуй, главной детской валюты советских подростков. Тем более, что у неё есть такой раритет, как гладенький фантик под названием «Бомба», которого Василий никогда не видел лично, но лишь слышал от более опытных коллекционеров, что такой, де, имеет хождение. И Марина так сладостно убаюкивает его облаками внимательных слов, раскладывая перед ним и перед его кузиной Любовью, вызванной для помощи в переезде, свои типографские сокровища, что кузина потом, когда вещи уже будут сложены по пустым комнатам и всё начнут пить чай, задумчиво, и даже с какой-то девичьей завистью, скажет:

- Такое ощущение, что Марина так к нам прониклась, что обязательно подарит тебе «Бомбу».

– Мне тоже так кажется, - ответит Вася, хотя, если честно, ему всё равно. Больше всего его занимает новый двор, новые люди и новая школа, где он будет учиться до десятого класса, постоянно натыкаясь своей непохожестью на острые углы чужой коллективности, а сейчас, будто бы заранее предчувствуя все эти несовпадения с временем и местом, на которые невидимо обречён и которые, тем не менее, станут его самой счастливой десятилеткой. Так как все ещё живы-здоровы, все ещё вместе и совсем безмятежны в этом бальзаме позднего советского лета, стирающего крайности и различия между людьми.



БСН брак

Тут вот что важно: чаще всего, жители спальных районов приходят на чистое место – ведь многоподъездные хрущёбы относительно свежее, недавно построенное жильё, не обладающее длинной историей. До того, как Вася с родителями переехал на первый этаж, в квартире их функционировало женское общежитие (из-за чего карма одиноких работник ещё долго аукалась в этой семье), а до этого на их первом этаже вообще ничего не было. Это в европах есть «старые деньги» и непрерывность вещного мира, тогда как советские люди бесстрашно осваивали новые пространства, начиная их с нуля судьбами собственных тел. Семейства Пушкарёвых и Требенкуль существовали с Куйбышева с самого сотворения этого пыльного, сонного мира, лишённого кармы всех предыдущих поколений. В углах этих комнат, обживаемых в плавные семидесятые годы, нет ни страдания, ни радостей, здесь не накоплены тени и сны, заново созидаемые каждую ночь из ничего, из складок повседневного существования, только-только складывающегося на общих (обобщённых) глазах.

Такие квартиры давались передовикам производства или пронырливым персонажам, каким-то образом вписывавшимся в многолетние очереди на получение жилья. Относительно молодые люди, занимая двушки и трёшки (пожалуй, главные социальные различия в СССР начинались с количества комнат, у Требенкуль и Пушкарёвых были двушки, у Васиных родителей – трёшка, а где-то, говорят, водились и четырёхкомнатные хоромы, но только не в их доме, не в их районе, предназначенном не для среднего, но усреднённого рабочего класса), в которых заводилась новая семейная жизнь и начинали появляться дети. Стариков было мало, их перевозили из деревень для пущего «расширения жилплощади» или по каким-то иным, не слишком приятным житейским обстоятельствам – ведь пока бабушки или же дедушки были ещё в силе, то, по своей воле, они старались не переезжать в эти однообразные городские районы, но, со старыми представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо, жили на воле.
Вместе с Василием на Куйбышева переехал и дед, папин отец, «пекарь из капустян», недавно похоронивший свою бабушку, резко дряхлевший и не способный ходить за собой так, как раньше. Теперь, вместе с бабой Пашей и другими старухами дед частенько сидел на лавочке возле подъезда, больше молчал и слушал о чём говорят свежеприобретённые товарки*.

У Инны Берлянд из второго подъезда, редкий случай, были и бабушка и дедушка, жившие в одной квартире с дочкой Бертой и внучкой Иннушкой. Иннин папа, занимавшийся фарцой, однажды исчез, оставив семье пачку фирменного винила, посмотреть на который Инна водила друзей как на экскурсию: таких заграничных («импортных») сокровищ, кажется, не было, да и попросту не могло оказаться, ни у кого в округе. Западные диски хранились в верхнем ящике рассохшегося секретера и каждый из них был обтянут целлофановой плёнкой, предохраняющей лакированные обложки с ликами Джо Дассена, АББЫ или Ив-Монтана. Васе, почему-то, особенно запомнился именно этот французский двойник, раскладывающийся точно альбом. Нужно было просто попросить Инну снять защитную плёнку, немного поломавшись, совсем как уже взрослая женщина, Инна всегда шла на уступки и мастеровито снимала оболочку, показывая внутренности картонной упаковки – яркий дизайн, от которого восхищённо замирало сердце, изысканное оформление самих дисков, центральный кружок которых с названием песен никогда не повторял свои узоры (в отличие от советских пластинок фирмы «Мелодия», сделанный как под копирку что для эстрады, что для классических записей, что для инсценировок и сказок).

Экскурсантов (особенно Василия) охватывал священный трепет, тем более, что квартира Инны была обставлена предельно убого, а там, за прессованной древесиной серванта, хранилось живое, но молчаливое чудо, непонятно каким образом занесённое в Чердачинск из далёкой галактики, существование которой вот только так и проявлялось**- Так как то, что показывали по телевизору в «Международной панораме» или «Девятой студии» («радостно светит солнце над Парижем, но совершенно не радостны лица простых парижан», или же – «Лондон, как всегда, окутан туманом и в дождями, примерно так, как вся экономика Великобритании…») особых эмоций не вызывало, казалось тусклым и неинтересным, лишь по большим праздникам расцветая «Мелодиями и ритмами зарубежной эстрады», которые показывали в телевизоре далеко за полночь и только для взрослых**.

А тут эту неземную реальность можно потрогать руками, стараясь не шуметь, не разбудить двух стариков в соседней комнате, что дети не пластинки рассматривают, но играют во взрослый секс, о существовании которого тогда они и не подозревали. Однажды, когда Вася зачарованно разглядывал диски «Бони М» или «Иси/Диси», дверь отворилась и серая, точно недорисованная старушка, проскользнула на кухню, а, вслед за ней, опираясь на стену, показался хромой и небритый, ещё более серый (хотя в фигуре его пастельные тона загустевали уже в полную чернильную непроницаемость) и непрорисованный старик. Кажется, он даже не посмотрел на детей в гостиной, которые, разумеется, не могли вести себя тихо, как ни старались. Этот дед почти никогда не выходил на лицу, а если и выходил с клюкой, то, почему-то почти всегда в демисезонном пальто с поднятым воротником, даже если на улице лето, жарко и детвора играет в «Штандр».

Устремившись за женой на кухню, иннин дед на некоторое время замешкался в дверях и Василий, оторвавшись от любования Бенни Андерссон и Анни-Фрид Лингстад, однажды виденных в «Утренней почте», проник взглядом в их обиталище, похожее на склеп. Казалось, это даже не комната, но камера предварительного заключения, тёмная и пустая, с иным освещением и составом воздуха. На Васю дыхнул замогильный хлад окончательно прожитых, неудавшихся жизней, как бы лишённый не только радости, но и любых эмоций, надорванный и полуслепой.

– О, бундовцы вылезли на прогулку, – воскликнула неврастеничная внучка, отвлекшись от ритуала с винилом и пытаясь разрядить обстановку. Даже не крикнула, но взвизгнула, взвившись едва ли не до потолка (такая уж она была высокая и худая, с жесткими курчавыми волосами, совсем как на взрослом лобке, с острым, некрасивым еврейским носом), из-за чего стало понятно, что именно этого появления стариков она опасалась больше всего.

Вася поежился, вспомнив маминых родителей, легко и свободно живших в домике на окраине Чердачинска. Они всегда радовались, когда Вася их навещал, хлопотали вокруг него, стараясь угодить любой прихоти, внимательные и говорливые (особенно бабушка Поля), что иннины предки показались ему вестниками совсем другого мира, таинственного, непонятного, сумрачного и чужого. Их она просто стеснялась, причём даже больше фамилии отца (Берлянд), похожей на неумный эстрадный псевдоним, из-за чего окликалась лишь на фамилию мамы («Бердичевская), как ей казалось, менее еврейскую. Прикрываясь тем, что отец их оставил и, поэтому, якобы, логичнее и правильнее жить под фамилией Берты. Хотя все, разумеется знали, что, согласно классному журналу, она Берлянд, а никакая не Бердичевская, так что можно не идти у дурочки на поводу, а звать её так, как закон велит.

Вася уже любил свой подъезд, знал как он пахнет и испытывал странное волнение, попадая в другие подъезды других домов. Впрочем, даже на площадке этажом выше, где жила Требенкуль, или же на пятом этаже, куда он ходил к Пушкарёвой и где лестница заканчивалась, упираясь в площадку верхнего этажа (на котором была уже другая, резко вертикальная лестница вверх, ведущая на чердак), пахло не так, как у них, чужими супами и судьбами. Вася четко улавливал разницу всех этих людских ареалов, неосознанно метивших территорию ароматами приватного существования. В этом Вася был как зверёк, считывающий незримую информацию о невидимых людях, притаившихся за закрытыми дверьми в полумраке прихожих и спален: вот он и продвигался по дому, точно внутри тяжёлой книги, раскрытой на ненужных страницах с тем, чтобы усилием его внутренних реакций пустые страницы оживали разноцветными иллюстрациями, не лишёнными портретного сходства.

Другое дело, что получаемая информация не была кодифицирована и, в отличие от лестниц, никуда не вела и не приводила, но она, тем не менее, считывалась, неотвязная и настойчивая. Оказаться у Инны во втором подъезде – уже приключение, требующее сосредоточенности; здесь же всё неуловимо иначе и совсем не так, как у Василия дома, буквально за общей стеной. А тут ещё эти предки и их берлога, то ли вход в другое измерение, то ли несчастный тупик. Васю так пробрало до костей это инобытие в ожидании смерти (о которой, впрочем, он пока не думал и ничего не знал точно так же, как и о сексе), что чуть было не выронил из рук фирменный двойной винил. Инна увидев его реакцию, заверещала ещё пронзительнее и громче. Как если она птица, подстреленная на чьей-то охоте. Страх перед отцом, чьими дисками она хвасталась, покуда никто не видит, был больше неловкости за неухоженных, полуживых стариков, словно бы просочившихся из неписанного советского прошлого, как из «Божественной комедии» Данте, в безудержно оптимистический строй (дальше-то станет только хуже) десятой пятилетки.


Locations of visitors to this page


* - Таких стариков на скамейке часто высмеивали в юмористических передачах и фильмах, вместе с сантехниками и мужьями, неожиданно вернувшимися из командировки – поскольку критиковать и пародировать в Советском Союзе можно лишь «отдельные недостатки», не складывающиеся в систему, что-то совсем уже беззубое и рядовое. Несмотря на то, что «развитой социализм» был построен на костях и мышцах предыдущих поколений, от которых не осталось почти ничего, ни тени, ни даже памяти, неприкаянные, всё потерявшие старики у подъезда, точно осколки минувших времён, с мутными и непонятными историями про Великую отечественную, борьбу с космополитизмом или Эпоху великих строек, казались пришельцами из странного, другого мира.

** - Так как то, что показывали по телевизору в «Международной панораме» или «Девятой студии» («радостно светит солнце над Парижем, но совершенно не радостны лица простых парижан», или же – «Лондон, как всегда, окутан туманом и в дождями, примерно так, как вся экономика Великобритании…») особых эмоций не вызывало, казалось тусклым и неинтересным, лишь по большим праздникам расцветая «Мелодиями и ритмами зарубежной эстрады», которые показывали в телевизоре далеко за полночь и только для взрослых.
Tags: брак, музей
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments