paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Тёмная комната. Вспоминая основы детской экономики социализма

Занести Лене очки – хороший повод подружиться ещё ближе, вне уличных игр на свежем воздухе. Когда посиделки у Пушкарёвой войдут в привычку, Вася будет вспоминать, как он на вытяжку стремился проникнуть в чужую квартиру, прикидываясь рассеянным, но верным, ненастойчивым соседом. Почему-то важно скрывать от посторонних (и даже родителей) истинные мотивы своих поступков, казаться на поверхности поведения понятным и легко просчитываемым, но в глубине сознания быть немного иным. Точно есть в груди тайная, тёмная комната, дверь в которую закрыта, а ключ потерян. Это неосознанное стремление живёт с самого начала пробуждения сознания. Оно не может быть подсмотрено и зародилось само по себе – как общий принцип, разлитый в воздухе советского викторианства, основанный на тотальных подменах и ложных посылках: все говорят не то, что думают, все прикидываются добренькими да простыми. Очевидными и без второго дна, присущего любому человеку. У всех есть скрытые цели собственных интересов, но все почти (за редкими исключениями) стараются жить так, как цветы в поле: тянутся к солнцу и качают бутонами, если занимается ветер.

Комната Лены одета в корсет книжных шкафов, над которыми спят книжные полки: вот зачем ей столько? Валя уже знает, что тётя Галя работает в библиотеке (последний подъезд этой же пятиэтажки, где одна из квартир первого этажа освобождена для общественных нужд. Вася там уже был: на входе, там, где кафедра выдачи, висит огромный плакат, на котором нарисовано дерево, вместо листьев у которого – портреты русских классиков, заключённых в привлекательные овалы), но как-то связать библиотекарство с обилием книг в ленкиной квартире он пока не в состоянии.

Ещё Вася знает, что ленкин отец, дядя Петя (небольшого росточка, с щёточкой аккуратных усов, похожий на деревянную, оробелую игрушку) занимается переплётными работами: увлечение, весьма распространённое в условиях товарного дефицита и больших тиражей литературных журналов, которых всё равно на всех не хватает. Потому что в библиотеках на «Новый мир» или «Иностранку» с очередным громким романом, который одновременно читает вся страна, всегда очередь, а подписаться на нужный журнал практически невозможно.

Всё популярное в этой стране нормировано и подлежит строгому учёту. Профком родительской больницы распределяет дефицит, прежде всего, среди врачебного начальства, оставляя простым служащим лишь остатки подписки, которую можно купить только на год, да и те разыгрывает в лотерею, среди желающих причаститься. Желают практически все, из-за чего с какого-то времени отец Василия тоже увлекается переплётами, но не сам, а находит себе персонального мастера, раз в месяц приходящего за очередными подборками, которые отец составляет, раздирая подшивки старых журналов. Такие импровизированные книги, сформированные по авторам или по темам, пользуются большой популярностью у знакомых и постоянно гуляют по чьим-то рукам, совсем как в настоящей библиотеке. У отца есть целый шкаф разорванных журналов, ждущих очереди на трансформацию в отдельные книги (некоторые подборки вызревают годами) и специальная тетрадка, куда он заносит книжных должников, потому что на некоторые подборки, переплетенные в дерматин, образуется очередь.

Дядя Петя ему не конкурент (в СССР вообще не было конкуренции), но Вася, тем не менее, чувствует себя засланным казачком, чуть ли не шпионом, призванным разведать тайны чужого переплётного хозяйства, которое сосед разместил в кладовке между двумя комнатами (в одной живёт Лена, в другой – он сам с тётей Галей), за холодильником. Как бы невзначай, совсем мимоходом, Вася уже сунул нос в этот тёмный, глухой уголок с полками на которых громоздятся стопки белой бумаги, со временем превращаемые в тома новых книг. Эта таинственная метаморфоза волнует Васю не меньше ленкиных косичек, хотя до полового созревания ему ещё далеко и интерес к другим людям у него бескорыстен, лишён пола, а, значит, бесцелен, бездонен. Да, он уже знает про неумолимую логику страсти, из которой не вырваться, пока не заездишь её колею, но пока все его сильные чувства касаются вещей и явлений, а не отношений и тел. Возможно, оттого и хитрит, как умеет, скрывая подкладку желаний: ведь так получается, что Лена пока только средство достичь чего-то другого, лежащего вне её тёплых и мягких границ.



БСН брак

В комнате Лены книг много (все они, в основном, детские, яркие и, оттого не сильно интересные), а вот в родительской зале, дверь в которую держат закрытой, книг ещё больше. Сквозь стекла в двери видны полки от пола до потолка: родительские покои больше детской, из-за чего кажется, что и потолок там гораздо выше. Раз за разом Вася проникает на запретную территорию (Лена пошла за яблоками на балкон и забыла закрыть за собой дверь или же зазвонил телефон и она зовёт к трубке маму, стряпающую на кухне пирожки), будто случайно застревает у полок, почти мгновенно осознавая степень пушкарёвского богатства: дядя Петя собирает (но как откуда?) фантастику, а это уже даже не собрания сочинения классиков, доступных в любой интеллигентской квартире, это уже высший, запредельный какой-то класс!

Это сейчас странно и даже смешно: почему взрослый, не лишённый солидности, дядька все силы тратит на юношеские, по сути, одноразовые, в большинстве своём книги, а тогда все эти непомерные сокровища звучали как данность: фантастика это не только важно (любые обмены доступны!), но и крайне престижно. Глядя на неопрятного дядю Петю, никогда не скажешь, что этот подпольный миллионер Корейко обладает бесчисленным кладом*. Иногда видимость расходится с сущностью, вот что Василий тогда понял, зависая у полок, робко рассматривая корешки, трогая чужое достояние так, как девственник трогает пальцем ноги морскую воду, прежде чем собраться купаться.

Вскоре к нему привыкли; ну, что он зависает у Лены до вечера (вспомнить бы сейчас о чём они говорили тогда часами, чем занимались, невинно коротая сумерки), если уроки исполнены, а на улице дождь или снег, что иногда, тенью бесплотной, просачивается к стеллажам, желая одного: чтобы таинственный дядя Петя застал его врасплох, чтобы обнаружил существование маленького человека, проявил его, сделал видимым и телесным. Разумеется, так оно и случилось.

– Фантастикой интересуешься? – Спросил дядя Петя, даже не подозревая, в какую ловушку угодил. Причём, сам, никто его не подталкивал, нужно было что-то сказать настырному школьнику, явно вышедшему из своих берегов и Вася не мог упустить такого шанса. – Не то слово, – к тому времени Василий был серьёзно начитан и мог, невзначай, сыпать доступными ему именами. Герберт Уэллс, Жюль Верн, Александр Беляев, Иван Ефремов. Главное, чтобы не останавливали.

Но сосед и не думал останавливать соседа: кажется, он тоже был застигнут врасплох несоответствием между возрастом и осмысленностью разговора. Случайным единомыслием, которому поначалу даже не поверил. Решив проверить смышлёныша (на мякине его не проведёшь, хотя никто и не думал хитрить: Вася изо всех сил изображал простодушие, обеспечиваемое золотым запасом непрожитых ещё толком лет), он спросил его, взяв с полки первый попавшийся том, который открыл наугад, а там сноска внизу случайной страницы.

– Если ты любишь фантастику, то какова скорость света?

В этот момент Вася выдохнул, поняв, что все экзамены сдал и принят в лигу книголюбителей самого высокого разбора, так как, практически рояль в кустах, точно знал про 300 000 километров в секунду. Он даже на полмгновения поразился простоте вопроса, мог бы и позатейливее что-нибудь придумать, про бластеры какие-нибудь из очередного романа Гарри Гаррисона, доступного советскому читателю по выпускам остродефицитной серии «Библиотека современной фантастики» издательства «Молодая гвардия». Вася выменял пару её разрозненных томиков у Генки Живтяка, уж и не вспомнить на что, хотя, конечно, про скорость света – это что-то совсем уже устарелое. Для двоечников.

В ежемесячниках «Техника молодёжи» и в «Вокруг света», из номера в номер публиковались куда как более продвинутые и современные, более изобретательные тексты. Дядя Петя просто не знал, что Василий, подражая отцу, завёл свою полку для переплётов, где собирались уже его собственные подборки, вырванные из иллюстрированных журналов, в том числе и с романами-фельетонами с их извечным «продолжение следует». Вася выдохнул, но вновь набрал воздух, попросив иногда, время от времени, ну, то есть, не системно, не в системе, брать некоторые, гм, новинки и читать, читать, читать…

Дядя Петя задумался, а потом, как раз и спросил про скорость света. За всем этим, стоя в дверях, наблюдала Лена Пушкарёва, которой происходящее не слишком-то нравилось: она была властной девочкой и ей нравилась власть над соседом, робким и умным, а тут, значит, влияние её ускользало, переходя под юрисдикцию более высоких инстанций родительской воли. Впрочем, и она ведь была непросто и непонятно откуда, но опытна.

– Хорошо, я позволю тебе брать у отца книги, но только с одним условием, – сказала она Васе, когда тот, торжествуя с «Возвращением с Марса» в руках, вернулся в её захламлённый кабинетик, но только с одним условием: у тебя есть заграничные марки и за каждую книгу я хочу пару штук про животных или цветы…»

Марки Василий собирал с отцом. Коллекция у них была большой, так как отец не скупился на приобретения: и пока вышел папа вышел на магистральную тему собрания, решив, что им с сыном интересны марки про почту и про изобразительное искусство, наменял массу экземпляров с изображениями растений и зверей, яркие, сочные серии, происходившие из экзотических стран и недоступные ни в киосках, ни даже в единственном филателистическом магазине города. Как-то Вася хвастался запасным кляссером перед соседками и, вероятно тогда, Пушкарёва положила глаз на пару зарубежных серий, а теперь, в наглую, вымогала, угрожая перекрыть кислород сладкому, запойному чтению почти до утра, всем этим часам, лишённым часовой стрелки, когда время останавливалось, а пространство, раздвинув границы, становилось почти бесконечным.

– Хорошо, - только и ответил мальчик и уже в следующий раз принёс Пушкарёвой пару глянцевых бумажных лоскутков с обраткой, намазанной клеем, из-за чего, пока мчал на пятый этаж, марки пристали к потной ладошке, будто бы не хотели с ним расставаться. Но Васе их было не жаль, ведь они извлекались из запасного, обменного альбома и большой роли в его судьбе не играли. Да и папа вряд ли заметит исчезновенье пары-другой раритетов «из Занзибара» и «страны Гваделупы», ведь они же не про картины и, тем более, не про царей (царские марки тогда ценились особенно, примерно так же, как и фашистские).

А ещё Вася понял тогда, что женщины – весьма странные существа, лишённые бескорыстия и что, общаясь с ними, всегда нужно быть начеку, знать цену не только себе, но и им, поскольку за всё (ну, или почти за всё) нужно платить.

Разумеется, списывая у отличниц и помогая им в том, что умел сам, он уже знал, что отношения между людьми подразумевают какую-то выгоду, однако, школа – это одно, одноклассники – случайные и чужие человеки, однако, оказывается, что и соседи тоже тебе совсем не родные, могут относиться к тебе с очевидной пристрастностью и желанием поживиться, нагреться на твоём невинном существовании.

То, что отдавая Пушкарёвой марки, он нарушает их общее дело с отцом, Вася тогда не думал: до какого-то возраста родители воспринимаются сугубо потребительски, бездонной бочкой или же принципиально возобновляемым ресурсом, черпать из которого, ни о чём не задумываясь, можно до бесконечности. Ведь родители всевластны и если чего-то в жизни не хватает, то только потому, что им нет никакого дела до фирменных джинсов или японского двухкассетного магнитофона.

---------------------------------------------
*- Кстати, кем он работал? Слесарем? Технологом? Тихонечко пил горькую, но без видимых эксцессов и особого надрыва, и сложно шёл на контакт, в чём Василий убедился уже очень скоро, хотя и был светел, лёгок в своей меланхолии. Тётя Галя однажды сказала Василию почему-то непонятную фразу, значенье которой он осознал лишь годы спустя: «А ведь Петя со мной очень мало был ласков…» Какой же бездонный омут теперь встаёт за простыми словами, омут пустой квартиры, где кроме книг нет никакой особенной жизни, но – умозрительная пустошь и только. Даже дочка Лена, сидящая в своей тесноте на особицу, не способна разрушить хрусталей семейной безвоздушности, даже зловонные хомячки, которых Пушкарёвы заводили постоянно, одного за другим, совсем как бездетная пара, замещающая звон одиночества вознёй бестолковых игрушечных зверей.


Locations of visitors to this page
Tags: музей
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments