paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Константин Сомов "Дневник одного месяца" (октябрь-ноябрь 1928 года). Из журнала "Русская проза" (№3)

Когда после смерти художника, его дневники попали в СССР (теперь они хранятся в архиве Русского музея), племянник Сомова, Евгений Михайлов, вымарал все пассажи, связанные с гомосексуальностью своего великого дяди. Сомов, записывающий в тетради основные события жизни, был предельно откровенен и эта весьма симпатичная раскованность, делающая дневники великолепным свидетельством о художественной жизни эпохи модерна, а затем и о существовании русской эмиграции, а так же потаённых, не особенно проявленных сторонах частного существования, пленяет запредельным каким-то уровнем свободы в отношении себя и окружающих художника людей.

Павел Голубев, работающий с сомовскими рукописями и подготовивший для журнала «Русская проза» отрывок из двух дневниковых тетрадей этого периода, объёмом в 30 примерно полос, включая предисловие и комментарии (то есть, «Дневник одного месяца» не какой-то там законченный текст, но название одной, отдельно взятой публикации, особенно ничем не выделяющейся на фоне всего остального дневника – повседневность Сомова per se), совершил текстологический подвиг. Он не просто восстановил все купюры, но и выделил их жирным шрифтом.

То, что предполагалось смикшировать, вылезло в центр публикации: отныне умолчания, рассеянные по всему тексту, оказываются несущим каркасом, безальтернативно приковывая читательское внимание. Ведь чтение приватных документов имеет массу слоёв, занимающих читателя. Все мы любопытны до чужих тайн, волей-неволей, выковыривая из свидетельств о минувших эпохах и исторических событиях (или художественных практиках) ещё и частнособственнический элемент. Нас заставляет читать чужие записки не только внешний (социальный, коммуникативный – то, как человек взаимодействует со своими современниками и со своим временем, в целом), но и внутренний сюжет, чего стесняться особенно не нужно. Слишком уж дорого наше личное время, заставляющее выбирать книги для досужего развлечения, слишком уж широк выбор архивных публикаций.

Все мы люди, все – человеки, поэтому праздный интерес должен иметь, ну, хоть какую-то подоснову: так уж наша природа устроена. И если ты – не специалист по Серебряному веку или не искусствовед, то что вообще способно сподвигнуть читателя журнала на исследование сложной рукописи, испещрённой угловыми скобками и языковой многоголосицей: многолетняя жизнь Сомова в Америке и во Франции превращает его дневники в языковой палимпсест. Сомов мешал русские фразы с вкраплениями французских слов и английских выражений – особенно часто возникающих именно во фрагментах, выделенных жирным шрифтом «эротических откровениях», почему-то вынуждавших художника говорить о самом сокровенном на неродном языке. Так ему, видимо, было легче писать, а нам – сложнее следить за неровной, стилистически и лингвистически постоянно скачущей стенограммой событий и чувств.

И, тем не менее, сомовские дневники – весьма интересное чтение, о котором не жалеешь: настолько они плотны и атмосферны, несмотря на скупое перечисление бытовых и творческих событий повседневной жизни. Даже на небольшом фрагменте можно увидеть развитие каких-то сюжетных линий (история с написанием рождественской открытки, позирование ему для портрета любовника его любовника, ежедневные эротические томления и систематические походы в театр), делающих дневники нарративно внятными. Ведь постоянное обращение к одним и тем же темам, совсем как в художественной прозе, делает такие документы, ну, да, художественной прозой с очевидным фабульным центром, увлекающим не меньше «занавешенных картинок».



Лето без лета

Сравнивая дневники художника Сомова с дневниками поэта Кузмина (один эмигрировал, другой остался в России), Павел Голубев справедливо замечает, что оба первоисточника – неиссякаемый кладезь сведений о художественной жизни сначала модерна, а затем модернизма. Но есть и отличия – дневник Кузмина, литературно более изысканный и, что ли, выверенный, был ещё и более публичным, как любой писательский документ, как известно, ещё при жизни проданный поэтом в Гослитмузей. Записки Сомова – дневники частного лица с менее очевидным будущим: осенние записи 49-летнего человека показывают насколько сложно было существование эмигранта, хотя и востребованного, пока ещё защищённого заказами от окончательной бедности, но, тем не менее, ощутимо чужого местному контексту.

Несмотря на то, что в 1928 году Сомов уже пять лет живёт в Париже, ходит по выставкам и балетным премьерам (уничижительно рецензируя танцы Иды Рубинштейн, оформленные Александром Бенуа и многочисленные галерейные вернисажи), существование его здесь локально и периферийно – точно он не в культурной столице мира работает, но на провинциальной ферме, как и было всего-то несколько лет назад. Конечно, в кругах его общения масса знаменитых людей и сам Сомов общепризнан одной из ключевых фигур «Мира искусства» и русского модерна, однако, то ли «субкультурное подполье», то ли личный темперамент (замкнутый), то ли сложности существования на новой родине, куда художник попал уже более чем зрелым человеком, делают его самостояние каким-то совершенно уже окраинным. Чужеродным.

Всё это, от лексической раздёрганности до постоянной эмоциональной дрожи, связанной с открытыми отношениями и непреходящей любовной чехардой, сплетается в единый интонационный клубок, делающий осенние записи 1928 года сколь насыщенными, столь и безысходными. Отчасти это напомнило мне дневники итальянского живописца Казрое Дузе, оказавшегося в середине XIX века в Санкт-Петербурге в полной изоляции и перманентном одиночестве. Дузе, помимо прочего, оформлявший росписями Исаакиевский собор и создавший исторический занавес Большого театра, точно так же (от нечего делать и некуда деваться) скрупулёзно фиксирует приступы творческого энтузиазма, размеры гонораров и особенности непонятной русской жизни, чаще всего воздерживаясь от оценок того, что видит (это не касается театральных премьер и чудовищной питерской погоды). Однако, главное в дневниках Дузе – не хроники российского бидермайера, являющиеся недооценённым источником сведения о художниках, писателях и аристократах той поры, но чудовищная тоска, о которой напрямую мало что говорится.

Вот и Константин Сомов детально фиксирует рабочие сеансы, встречи и свидания (так, через «вторые руки» к нему попадает, например, сын Джеймса Джойса), журфиксы и культурные события, но всё это – трагическая суета и «складки на поверхности» ощутимо быстро проходящей жизни. Искусство и интеллект легко и просто отделяются от человека, оставаясь запечатлёнными в беглых фразах. Самому существу остаются корчи бессмысленной активности, имеющей неотменимый конец. Так киношники, для того, чтобы рассказать историю семьи или про взаимоотношения в любом коллективе, берут экстремально выпуклые фигуры гангстеров или великих банкиров, чтобы на их, более объёмном примере, показать специфику бессобытийной жизни самих кинозрителей: так, на ярком и выделяющимся из фона персонаже, просто понятнее и проще доходит.

Для дневников Константина Сомова в конечном счёте (!) важны не гомосексуальность и эмиграция, художественный гений и сын Джеймса Джойса (балеты Иды Рубинштейн и продление советского паспорта, необходимого для сношений с любимой сестрой, оставшейся в Питере и воспитывающей Евгения Михайлова, который будет править дядькины дневники в ожидании неизбежного ареста), но то, что Сомов родился в 1869 году, то есть, ровно на сто лет раньше меня и большинства читателей моих заметок. Смотришь на дату его смерти (1939) и, что-то такое начинаешь понимать и в логике своей жизни, обречённой навсегда застрять на рубеже веков, едва-едва дотягивающейся (в лучшем, разумеется, случае) до самой что ни на есть толщи века. Который, отныне, кажется, почему-то, прошедшим.


Locations of visitors to this page
Tags: брак, дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments