paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Экскурсия в Дом Константина и Виктора Мельниковых

Вчера ходили с «дорогой редакцией» на экскурсию в Дом Мельникова, который только-только открыли для посетителей (кажется, во вторник мы, шесть человек, ведомых директором Дома, Павлом Кузнецовым, были единственными гостями Константина и Виктора Мельниковых), так как суды и вопросы собственности еще не утрясены. Но на всех предметах в комнатах уже нацеплены музейные инвентарные номера: происходит опись имущества, теперь уже официально пополняющего фонды МуАра, меняется забор со стороны Кривоарбатского переулка, наводится порядок на восьми сотках вокруг самого дома: затеивается газон, дорожки, подпиливаются деревья.

Сутки прошли, но мысленно я постоянно возвращаюсь туда, застаю себя внутри комнат и залов, пронзенных тусклым осенним светом: Мельников проектировал свой особняк, учитывая низкорослую застройку Арбата и его окрестностей, позволяющую смотреть с огромной веранды третьего этажа (и, тем более, с крыши) на палимпсест окоёма – с окружающими Кривоарбатский церквями. Однако, теперь на Дом вплотную наползают элитные многоэтажки самых разных стилей и эпох, что, конечно же, нарушает не только экологию участка, отныне зажатого чужими стенами, но и игру солнца, теперь пробирающегося через знаменитые мельниковские окна-ромбы внутрь, лишь по большим погодным праздникам.

Обычно экскурсии выветриваются вместе с их окончанием. Выходишь на улицу, ныряешь в метро и пепел впечатления рассеивается – дела зовут, заботы и хлопоты обступают как те самые недружественные Дому Мельникова брандмауэры, однако, эта экскурсия почему-то застряла занозой. Хочется понять почему.



Дом Мельникова

Кажется, дело не в том, что пространство это особенное, во-первых, необычное, округлое, изысканно спланированное, декорированное бойницами ромбов, и, во-вторых, намоленное поколениями семьи архитектора, проживавшей здесь до самых последних времен. Мало, что ли, ты видел музейных инсталляций самого изощрённого строения? Да и семья, погрязшая в дрязгах и делёжке, больше других способствовала разбазариванию энергетических сокровищ своего архитектурного эксклюзива. Штука в видимо в зримом осуществлении утопии (попытке её осуществления), соединяющей бытовуху с территорией творческой вненаходимости, постепенно очищающей быт для идеально придуманного возможного рабочего процесса. Этого я не видел пока ни в одном персональном доме-музее.

Впрочем, Павел рассказал нам, что никакого особенного феншуя Мельников, строивший округлые стены не преследовал. Им, рассчитывающим только на свои силы и финансы, двигало желание экономить (например, кирпичи, из-за чего так много окон) на всём, в том числе и на строительных материалах. Великим архитектором-новатором, иконой конструктивизма и всяческого авангарда, двигало вполне простое и естественное желание обычного мещанского счастья – иметь свой отдельный дом, уютное жилище для семьи. Но архитектурный гений его позволил, учитывая массу привходящих обстоятельств, соединить приятное с полезным – экономический режим частнособственнической стройки с неповторимостью её облика.

Логика освобождения от быта проста, легка и очевидна – достаточно пробежаться по трём этажам этих двух, будто бы вцепившихся друг в друга полубашен, которые с чем только не сравнивали. И с храмом (толщина белых стен едва ли не напрямую отсылает к васнецовской церкви Спаса Нерукотворного в Абрамцево), и с подводной лодкой и с космическим кораблем, с геокосмической обсерваторией и даже с орбитальной станцией. Понятно почему: нестандартность проекта мирволит россыпям ассоциаций, хотя когда заходишь внутрь, логика строения оказывается железной и, следовательно, вполне естественной, органичной. Единственно возможной.

На первом, самом засаленном и прокопчённом этаже – бытовая зона с прихожей, кухней, туалетом, ванной и небольшими комнатками для жены и детей. Здесь больше всего обыденных (презренных) предметов, здесь тесно как в коммуналке: первый этаж обжит под завязку, расчерчен стенами (на втором этаже, в спальне стены сменят локальные перегородки), как бы стягивающимися к невидимому (или отсутствующему) центру у лестницы. Может быть, это нам так «повезло» (осень, вторая половина дня), но на первом этаже было достаточно темно и фоточки не получались даже после того, когда мы начали включать свет (лампы размывают своим воинственным желтком интерьеры). Тем более, что, по вполне понятной причине, все окна в «бытовой зоне», все эти уникальные мельниковские ромбы, занавешены.

Павел и говорил нам, что первоначальные идеи Мельникова, связанные с внутренними пространствами Дома, искажались, постепенно зарастали предметами, мещанством стеклянных флаконов, банкетками и туалетными столиками. В спальне второго этажа архитектор не предполагал ничего, кроме кроватей и небольших перегородок, которые делали детей невидимыми для родителей (и, наоборот), но не могли, к примеру, спасать их от звуков. Такой, значит, манифест коммунистического аскетизма в одном полукружье и головокружительный омут огромной мельниковской студии – в другом. С большим окном, называемом «витражом» (той самой застеклённой громадой «озера, стоящего отвесно», что выходит на эмблематичный фасад), ковром, привезенным из Парижа и минимальным, опять же, количеством мебели. Главное – чтобы ничто не отвлекало от «процесса» и двухэтажного воздушного бассейна, ограниченного крышей. Если бы архитектурная студия с «витражом» оказалась прямоугольной, то казалось бы меньше и обыденней, а сейчас торжествующий овал и отсутствие углов (ведь балкон третьего этажа, точнее, его глухой тыл, отсылающий к формам наглухо задраенной театральной ложи, нависающий над входом в студию, тоже округл) помогают интеллектуальным импульсам будто бы бегать по кругу. Подогревая друг друга, дополняя предыдущие порывы, постоянно выводя их на новый уровень.

То есть, на втором этаже бытовые и бытийные зоны уже разделены. Никаких бытовок и отдельных кабинетиков (да и туалет, единственный на весь Дом остался на первом этаже. Я им, кстати, воспользовался. Работает. Как и вай-фай, упрятанный в самовар), только спальня с рядом окон-ромбов и картинами сына, ну и, как бы противостоящая сну, просветлённая, светлая зона для работы. С супрематической печкой и столом, заваленном чертежами.

По винтовой лестнице подымаешься на третий этаж, а там пространство (предназначенное сыну-художнику) уже одно, глобальное и совсем уже чистое, просторное. То самое, где обычно фотографируют стену, из-за многочисленных окон, похожую на мозаику или соты. Часть, ниже которой, на втором этаже, находится мастерская отца, укрыта крышей, на которой растекается огромная веранда. На неё попадаешь по хлипкой лестнице, ведущей на небольшую антресоль, ну, а вся прочая территория – чистое пространство творчества. Главное, чтобы оно тут варилось, творилось, кипело и пенилось. Поле свободы.

Виктор, сын архитектора Константина Мельникова, рисовал здесь портреты и пейзажи в духе позднего Родченко и не менее позднего Лабаса, точно подернутые пеленой или же дымкой полного разочарования в натуре. Предпоследний шаг от мосховской станковой фигуративности, пугливо вползающей в аккуратную абстрактную экспрессию. В музеях и, тем более, на аукционах такие холсты особой популярностью не пользуются. Если, только, в качестве «знака времени», стилистических особенностей эпохи, выполняющих роль мясного насыщения экспозиции, вкупе со всеми другими экспонатами. В данном случае, в соединении с Домом, который каким-то неуловимым образом влиял на агрегатное состояние этих картин, весьма светлых и демонстративно незаконченных.

Хотя почему неуловимо? Вполне осязаемо, Дом растворяет в себе все творческие усилия, не давая им осуществиться и окончательно закрепиться в чужом контексте, который никогда не сможет стать родным. Даже если жить в нем десятилетия: Дом, такой Дом. Мощный, непростой, заверченный в энергетическую спираль "на всю насосную завёртку" даже для случайных, сторонних посетителей, оказавшихся здесь на два с половиной часа. Дом не то, чтобы подавляет, как раз, наоборот, распахивает выход в иное жизненное состояние, настолько самодостаточное, что ему многого и не нужно. Это самое «многое» быстро отшелушивается – ещё на винтовой лестнице, ведущей к второму и третьему этажам, где так симфонически мощно работают окна-соты и округлые объёмы.

Конечно, Виктору Константиновичу не позавидуешь. С раннего детства, он, не такой как все, живёт в доме, не таком, как у других, в комнатах, с чётко очерченным функционалом (кабинетные занятия – на первом этаже, спальня – на втором, «солнечная обсерватория» - на третьем), не дающем возможности вырваться из мощной харизмы отца даже на бытовом уровне. Рассчитывая параметры Дома, Мельников-старший, таким образом, навязывал своим семейным производственно-пространственные параметры и стереотипы каждого дня. Между прочим, это нешуточное сопротивление материала: Павел Кузнецов рассказывал нам, например, как жена архитектора, раз за разом, отвоевывала себе кусочки мещанской обстановки с флаконами для духов, явно ведь нарушавших бескомпромиссный интеллектуальный порыв к бесконечности преобразований, как эстетических, так и антропологических.

Дом Мельникова весь состоит из таких вот противоречий и напластований (законсервировать его решили в состоянии на 2006, что ли, год, то есть бытовуха вычищаться не будет, но станет частью постоянной выставки), очень мощно работающих на уровне подкорки. Того, как все эти прагматические и утопические идеи, соединяющиеся с воздушными потоками вполне конкретного и непростого пространства, работают «на темечко». Вот сейчас у меня открыто окно (для свежего воздуха), а кондиционер, в то же самое время, включен на обогрев. Сквозняк из фрамуги встречается с теплом, дующим из угла – разные температурные ветры сталкиваются над моим столом; их противоречия и взаимодействия задают активную жизненную зону, помогающую мне писать этот текст.

В голове моей плавные овалы студий и переходов между ними, лестниц и выгородок, осиянных строгой геометрией фирменных мельниковских окошек, создают стойкое воспоминание, от которого пока нельзя отмахнуться. Это совершенно новое переживание, коего не было в моем внутреннем каталоге, из-за чего память услужливо перебирает ассоциативные рифмы в диапазоне от нью-йоркского Музей Гуггентхейма, заспираленного Фрэнком Ллойдом Райтом, и вплоть до венецианских церквей, смакованию объёмов которых я посвятил целую книгу. Её можно было бы назвать «С точки зрения темечка», так как по моему глубокому убеждению, именно темя является пупом пространственного восприятия. Именно темечко связывает нас незримой пуповиной с архитектурой, воздействующей на организм. Ведь она, расчисленная и рассчитанная, точно так же обладает «осязательной ценностью», воспетой Бернардом Беренсоном, как и живописные композиции с их соотношением линий, цветовых пятен, фигур и сюжетной наррации.

По мне, так это – самое интересное, что может быть: на себе почувствовать воздействие специально организованного пространства, невидимую работу геометрии, дирижирующей светом и цветом, тенями, углами и воздушными потоками, заключёнными в объём как в музыкальный инструмент, которым та или иная (между прочим, любая) комната или зала (от церковной до вокзальной) играет для нас, но и нами. Используя меня как смычок. Можно лишь догадываться, как десятилетиями шло облучение этой белой музыкой, какие физиологические и экзистенциальные мутации она вызывала в своих фамильных смычках. Ведь единичное, неповторимое жилище, никем не опробованное ни до, ни после, это всегда эксперимент с непонятным исходом. Вот как Виктор Константинович в нём жил, впитывал, изменялся под воздействием овалов и, например, мембранного перекрытия между этажами, а так же многочисленных особенностей, секретов и ухищрений, которыми его отец напичкал дом с одержимостью русского Гауди? Ведь, повторюсь, достаточно пары вдумчивых часов, чтобы пропитаться им без остатка.

Нам не дано предугадать, что, в конечном счёте, окажется неважным и смоется, а что – выйдет той самой луковкой, способной вытащить человека из огненной лужи забвенья. Виктор Константинович сохранил Дом и архив; видимо-невидимо, хотя, скорее всего, всё-таки, видимо, так как дом, овнешняющий раму его ежедневности, никуда не девался, прожил здесь большую, длинную, интересную жизнь. В удивительном, неповторимом доме, о чём мог бы мечтать любой из нас. Хотя и заложником этого дома. Тоже немало.


Locations of visitors to this page


Фотографии внешнего вида Дома Мельниковых 2011 года: http://paslen.livejournal.com/1265230.html
Фоточки нынешней экскурсии воспоследуют в конце месяца.
Tags: музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments