paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Стамбульский "Музей невинности" Орхана Памука и его окрестности

Стамбульская жизнь неотфильтрована, неотформатирована, как это и положено в Азии: дело даже не в древности непрерывной истории (в Европе она не менее длительна), но в особом способе укрощения реальности, нутряном, далеком от привычных стандартов. Хотя, конечно, любая страна, выбравшая «европейский путь развития» постепенно стандартизируется, загоняется в автоматически возникающие повсюду клещи клише.

Впрочем, уже и здесь все более-менее общественные места, от аэропорта и до банков, больших магазинов и реклам, подгоняются под глобалистское эсперанто. С одной стороны, это хорошо, ибо всё интернациональное обещает какое-то качество, оно понятно и привычно, требует меньше усилий, позволяя плыть или даже скользить по вторичным половым признакам либеральной цивилизации, не встречая ни складок, ни сопротивления. Но, с другой, уходят оригинальность и «широта подхода», истончается разнообразие жизненных (поведенческих) проявлений, привычек и всевозможных бытовых завитушек, отныне становящихся ненужными.

Россия проходит примерно тот же самый, неостановимый, процесс. Нам и проще (закваска у нас, всё-таки, квазиевропейская да приведение основ жизни к единоначалию давным-давно лежало в основе заидеологизированной экономики социализма), но и сложнее, так как форматирование не отменяет общей дикости, низкого уровня самосознания, а так же скольжения цивилизационных лучей, не способных пробить толщу коллективного бессознательного, по поверхности. Однако, то, что мы теперь наблюдаем в наших городах и в телевизоре, как мне кажется, и есть корчи сопротивления всеобщей уравниловке, вставшей поперек слишком широкого (читай недоцивильного, стремящегося не подчиняться правилам и жить по порядку) русского человека. Достоевский хотел его сузить, но человек этот бубнит себе что-то под нос, уходит в глухую несознанку, в общем, сопротивляется.

Туркам, в этом смысле проще. За них многое география решает, решила. И, разумеется, климат, делающий слипание человека с природой совсем уже неразрывным. В России, несмотря на все наши всхлипы про березки, поля и озера, человек существует (старается существовать) отдельно от погоды, как бы совсем уже внутри себя. Турок же, как истинный левантиец, выносит свое бренное тело наружу, пластилинится на улице, хотя и в тени палящего солнца, но, тем не менее, медитация его растворяется в климате, а не противостоит ему: турок часть ландшафта, а не точка отсчёта для того, что, вроде, вокруг, но постоянно норовит убежать вдаль и, совсем, как аура (по Беньямину, «близость дальнего», остаток ритуального религиозного переживания) совершиться где-то не здесь, но в отдаленной сокровенной сокрытости.



Музей невинности и он же, опыта

Для музея, посвященного одной из своих книг, Орхан Памук прикупил небольшой четырехэтажный особняк, отныне целиком выкрашенный в благородный темно-вишневый цвет, на одной из боковых улочек европейской части Стамбула (недалеко от знаменитой башни Галата), в месте тихом и весьма уютном, достойном. Здесь, в доме с заново созданной начинкой, Памук осуществил мечту любого писателя – создал мемориал, посвященный себе любимому. Своему тексту, своей эстетике, своему образу мысли. С помощью коллекции обыденных вещей и предметов обихода, которые, видимо, он коллекционировал всю сознательную жизнь, а потом, вдруг, в один момент, решил расчистить свои шкафы и кладовые.

Подобного хлама полно в каждом доме, однако, Памук усилил его многолетним коллекционированием, а, затем, расфасовал по витринам, состоящим из автономных коллажей и ассамбляжей на разные темы и жанры. Здесь есть витрины с ключами и пропусками, билетами и бытовыми ретро-приборами, платья и тапки, турки и чайники, ходики и бритвенные приборы, пустые пузырьки из-под всего и тусклая бижутерия, фотографии из семейных альбомов и чайные чашки, превращающие мир «Музея невинности» в нестандартную, но, тем не менее, отчетливо этнографическую экспозицию. Понятно же, что это монумент не только прозе, но исчезающим особенностям стамбульского быта, выравнивающегося каждый год в сторону всё большей и большей типизации. Памятник китчу, становящемуся со временем кемпом, символом милоты и уюта.

Художники, помогавшие оформить постоянную выставку (другие здесь и не предполагаются: очень уж мало места, слишком уж узки проходы мимо витрин и весьма неповоротливы лестницы с этажа на этаж, когда на ступеньках сложно разойтись двум посетителям), конечно же, имели ввиду, в первую очередь, «коробки» сюрреалиста-самоучки Джозефа Корнелла, всю жизнь методично систематизировавшего всевозможный хлам, создавая из них изысканные композиции в специально изготовленных коробках. Только Корнелл схлестывал, внутри одной статичной икебаны, разнородные предметы, высекая искры впечатлений из сюрреалистического монтажа, тогда как в «Музее невинности» подобное тянется к подобному, для того, чтобы точнее и чётче зафиксировать красоту уходящей натуры, набранной на развалах и рынках воскресного дня. Потому что порознь все эти мелочи и штучки не способны произвести большого впечатления, но когда всё это собрано, отфильтровано и разложено как в настоящем музее, возникают волны щемящей тоски и невнятной, ласково мурлыкающей, под патефон, ностальгии. Примерно как если человек видит свою детскую одежду, из которой уже вырос.

Это, конечно же, «тотальная инсталляция», сооруженная по принципам, сформулированным Ильёй Кабаковым, создающим инвайроменты (комнаты с погружением) из подручного мусора, якобы собранного по запущенным квартирам, свалкам и коммуналкам. В этом смысле, «Музей невинности» - весьма продвинутое и современное учреждение, в котором актуальное оборудование (модные витрины, аудиогид, без которого, как и без знания текста романа витрины, подсвеченные насыщенным желтым цветом, молчат как немые) намеренно конфликтует с региональными, пожелтевшими и пожухлыми материалами. «Музей невинности» и есть такой вот Кабаков, кабаковщина, исполненная хотя и на турецкий лад, но вполне в тренде общечеловеческой тоски по утраченной аутентичности и всяческому хендмейду.

Мне показалось, что архитектура изнутри перекроенного здания важна не меньше, но, может быть, даже больше всех этих милых, но вполне заурядных экспонатов, игрушек, платьев и обломков мебели. В узких, протяжных залах тесно и все они, мгновенно охватываемые взглядом, когда поднимаешься на очередной этаж, сгруппированы вокруг стремительного лестничного пролёта, как бы обрывающего традиционный жизненный уклад. Ухнувший куда-то в пропасть вместе с вышивными скатертями и кружевными салфетками.

Если оторваться от тщательного и детального рассматривания дважды чужого (во-первых, турецкого, во-вторых, прошловекового) быта и заглянуть в бездну пролёта, виден знак бесконечности, спираль, нарисованная на полу музейного фойе и превращающая всё, что вокруг в остроумно оформленную дыру. Выход в пространственно-временной портал.


Музей невинности Орхана Памука осенью


Locations of visitors to this page


Тот Стамбул, в котором я был, весь набит подобными дырами, лакунами и зияниями, вызванных постоянными неровностями и перепадами ландшафтного климата. Город состоит из неровностей, делающих его непредсказуемым, постоянно актуализрующимся, разбегающимся в разные стороны, как если рассказ о себе говорливого человека, прерывист и скачет с одного на другое. С пятого на десятое. Древность Стамбула вырастает не столько из запущенности, засаленности, засиженности, сколько из обжитости, превращающей любые творения рук человеческих едва ли не в природные объекты, постоянно дополняемые, перестраиваемые, наполняемые новым содержанием, но и сохраняющие, при этом, неизбывное качество рухляди и подновленных руин. Стамбул растёт как лес, точнее, как заброшенный сад, погружаясь всё глубже и глубже в интровертную воронку сна с открытыми глазами, победить который невозможно никакой глобализации и настойчивым евроремонтом.

Потому что, климат, погоды важнее политики и экономики, а ещё – традиция жить в этом месте с до-библейских времён. Именно это я и имел ввиду, когда написал фразу, многих всколыхнувшую, о том, что в отличие от старинного, Иерусалима, Стамбул – действительно древний город. В Иерусалиме, обладающем не менее жирным, наваристым ландшафтом плодородный слой многовековой жизни, был неоднократно срезан, из-за чего археологии не осталось никаких альтернатив. Стамбул всё ещё сохранил, сохраняет логику лианы, деревенеющей у своего утолщённого основания, но дающей свежие побеги, прямое продолжение непрекращающегося зелёного кровотока. Клады найти здесь можно не только в земле. Не только в подземельях цистерн.

Крайне сложно зафиксировать ощущение, охватывающее тебя на стамбульских холмах и развалах, но, кажется, ветер в древних городах имеет совершенно иное агрегатное состояние – он вибрирует и струится вверх, проникновенно стекает вниз, точно вторя очертаниям бестелесных призраков. Ветер вторит умершим жителям этого места, миллиардам человеческих сущностей, которые так никуда и не ушли, потому что у них есть дом – целый город, распахнутый вовне и закреплённый дырами и духоводами с месторождениями жизненной силы, пузырящимися из-под земли. В Иерусалиме, неоднократно сносимом до основания, душам ушедших не за что цепляться и они растворяются в бесконечности; здесь же хороводы, как на рисунках Блейка, превращают Стамбул ещё и в Чистилище, предохраняющее город от пересыхания и переполнения.

Вот отчего здесь, порой, мусорно и грязно, хотя грязь не липнет и не пристаёт ни к городу, ни к его прокопчённым стенам: он столь же невинен, сколь опытен, самый Второй Рим из всех возможных. Вот что так трогает за волосы и за лицо, вот что переполняет потную моторику смыслом. Вот почему этот быт без берегов и без дна. Пока без крышки с покрышкой.



Музей невинности и он же, опыта
Tags: Стамбул, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments