paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Архив М." Владислава Мамышева-Монро в Московском музее современного искусства на Гоголевском б-ре

Чем больше Монро веселит, тем сильнее хочется плакать: нормальная реакция на подлинный и глубинный юмор, внутри которого – страх смерти. В одном из залов его ретроспективы (не буду говорить где) я даже сглотнул слезу и постарался развернуть эмоции в противоположную сторону, тем более, что в подлинной трагикомедии смех и слёзы всегда рядом, следуют друг за другом, подготавливая друг дружку чредой разнонаправленных эпизодов. И вот тебе хочется плакать, но ты поворачиваешь голову и видишь, как Монро изображает пьяную Брижит Бордо, значит, удержаться невозможно. Хихикаешь. Глупо так. Самого себя стесняясь.

Я видел выступление Монро только один раз – в Клубе на Брестской, когда нетрезвый дядька в образе Мэрилин Монро «давал звезду». Первые мгновения это круто, вторые – ещё круче, а когда много – то уже не очень: питерскому андеграунду всегда не хватало точной режиссуры (причём, не только в театре или в изо, но и, скажем, в литературе или рок-музыке): живое выступление завязано на совсем другие длительности, его не порежешь ножичком, не приправишь монтажом. В случае Монро хронотоп важен вдвойне, поскольку главное в его искусстве идёт помимо слов, то есть литературы и драматургии, через точное попадание и передачу чужого образа. А что уж он там лепечет – дело сто десятое, второстепенное.

Кажется, Монро прекрасно понимал это и особенно над либретто не заморачивался, предпочитая живым выступлениям фотографические серии с постоянным фабульным развитием (на выставке показана даже раскадровка одного его комикса, чего уж более). Вот и выходит, что живые выступления проигрывают слепкам посмертной документации. Смерть, вообще, Монро к лицу – потому что у него почти всё именно об этом медленном исчезновении человека, пытающегося обыграть смерть и сбежать от неё под чужой личиной. Ближайшим аналогом всех этих бесконечных пертурбаций оказываются не Мадонна и даже не Синди Шерман, плавающие по поверхности социального, но серьёзный и многомудрый Дмитрий Александрович Пригов, масочные ускользания которого были ведь о том же самом истончении человека – как одного, отдельно взятого, смертного существа и как определенного антропологического вида, эпоха развития которого подошла к закату.



Архив Монро в ММСИ на Гоголевском

Пригов и Монро – люди уже даже не эпилога, но послесловия – к эпохе и даже целому культурному эону, начавшемуся, видимо, ещё Возрождением и достигшему пика в Просвещение. Пригов и Монро подводят итоги ХХ века и всей традиционной (классической) культуры, начавшейся с икон, иконами стиля и закончившейся. Оба они завершают ещё и определённые виды искусства, литературы и визуальной идентичности, постепенно приходящих к ситуации пост-искусства, не говоря уже о приговоре концептуализму и постмодерну, в рамках которого творились все их творческие бесчинства.

Пригов, однако, выглядит на фоне Монро академистом и олимпийцем, хладнокровным и отстранённым, тогда как Владислав Юрьевич устремился в своём творчестве в самую мякотку современного человека, как на наркоте сидящего на всяческой душещипательной поп-культуре. Впрочем, про открытия и закрытия Пригова и Монро, их стили и направления, лучше пусть говорят искусствоведы, мне же гораздо интереснее понять, как и почему это мощно воздействует.

Потому что, во-первых, Монро очень хороший художник с матиссовской точностью относившийся к созданию разнообразных масок. Я даже не знаю, что мне больше понравилось, Эмми Уайнхаус или Виктор Цой, Айдан Салахова или Жанна Агузарова, Бакштейн или Достоевский, Грозный или Орлова…

Штука в том, что на ретроспективе показано много картин, панно, ассамбляжей и даже осколки витражей. Все они настолько пластически убедительны и лишены какого бы то ни было наива, которого, всё-таки, предвкушаешь, зная Монро только по его декоративно-прикладным фотографиям, что вопросы о качестве творения снимаются почти мгновенно. Фотографируясь в гриме и макияже, костюмах и париках, Монро искал максимальной художественной выразительности, когда уже неважно, похоже изображение на прообраз или не похоже.

На выставке, впрочем, представлено такое огромное количество имиджей (сотни, если не тысячи), что вопрос попадания или непопадание оказывается третьестепенным. Ну, да, какие-то более чем похожи, какие-то менее, но из десятков контролек всегда можно отобрать и доработать (рамами или процарапками, например) один, тот единственный образ Путина или Усамы Бен Ладена, который будет неотличим от мутно-цифрового медийного оригинала.

Скажем, Эмми Уайнхаус гомерически смешна во всех своих проявлениях, а вот Валентина Ивановна Матвиенко (или Юлия Тимошенко) похожи идеально схваченным характером при достаточно приблизительно снятой внешности. Понятно же, что Монро не копирует звезд и zvezd, но передаёт их двухэтажную (медийную и человеческую) суть, типизируя характерное и утрируя индивидуальное. Тем более, что похожесть – это к арбатским художникам или гримерам телешоу «Один в один», неоднократно доказывавшим, что при хорошем стилисте никакого особенного актёрского или певческого дарования не нужно.

Похоже/непохоже – это же для зевак из Музеона и телезрителей, Монро действует иным способом: как подлинный большой художник, он оказывается убедительным в рамках конвенции им самим придуманным, в границах собственной игры со своими критериями и приоритетами, в которых передача «ауры» и «свечения» существеннее, чем точь-в-точь. В одном из проходных залов особняка Цуриковых-Нарышкиных, посвящённого проекту «Волга-Волга», показывают подготовительные видеоматериалы к фильму, в котором настоящее лицо Орловой заменено мимикой Мамышева, можно по стадиям видеть, нет, не вживание в образ, но нутряное какое-то, внеинтеллекатуальное, но мышечно-физическое преображение Владислава Юрьевича в очередную диву.

Значит, во-вторых, всё-таки похоже, так как цель Монро – не идолы поп-культуры, а наши человеческие реакции на них, переживания и вживание, экзистенциальное караоке, свойственное любому слушателю Пугачевой или поклоннику Ахматовой, сжимающей в руках рисунок Модильяни. Медийные харизмы художник пропускает сквозь себя как ток, растворяясь в чужой и чуждой до какого-то момента медиа-энергии, чтобы приручить её и сделать окончательно своей. Он не травестирует узнаваемые облики и не пародирует их (как это, чаще всего, воспринимается), но, что ли, подключается к ним как к святому источнику. Монро поступает как наивный и честный зритель, воспринимающий имиджевые эскапады поп-див на полном серьёзе и, оттого, начинающий подражать. Искусство Монро, однако, в меньшей степени исследование масс-культа, в большей – оно про человека, живущего во времена каскадных финалов, сочетающихся (а, может быть, и вытекающих) из ежесекундного избытка информации.

Поп-культура интересна Монро своей статичностью, почти буквальной смертностью любого её носителя, выходящего из моды не куда-нибудь, а сразу же в бессмертие. Ибо медийные следы нестираемы. Они никуда не деваются и не исчезают, хотя и стремятся к статуарности, застылости, узнаваемости, вырождающейся не то в схематичность (из которой Монро и черпает своё отдельное вдохновение), не то в окарикатуренность [чтобы узнавали и, значит, покупали нужно всё больше и больше походить на самого себя]. Поп-культура почти всегда мертва, так как вторична и не несет в себе никакого естественного состояния, она всегда жёванное жёванного, иначе же её попросту не будут потреблять все, на что она и рассчитана.

Впрочем, куда важнее её тотальная нынешняя беспомощность сказать хоть какое-то подобие нового слова или сделать намёк на шаг в сторону.

Засилье телешоу типа «Точь-в-точь» или «Один в один», идейным отцом-вдохновнителем которых является на русской почве именно Монро, говорят как раз об этой исчерпанности всех языков сразу, а так же невозможности придумать, ну, хоть что-то оригинальное, своё. Каждое обращение в прошлое (культурное или историческое), используемое в медиа или в идеологических интересах всё сильнее и сильнее погружают наши времена уже даже не в безрыбье, но полное и безоговорочное безрачье. Выскобленность всех колодцев и месторождений, растасканных уже даже не на цитаты, но на гримасы и заранее готовые номера. Монро купается в этом материале как пост-концептуалист, выстраивающий многоэтажную конструкцию из совпадения и несовпадения, а так же различных степеней отношения к изображаемому.

Архив Монро в ММСИ на Гоголевском


Locations of visitors to this page


Блин, я ещё ничего не сказал о самой выставке, умной и нежной, построенной расходящимися в разные стороны кругами и через структуру свою, а так же изобразительный избыток много чего рассказывая о Владиславе Юрьевиче Мамышеве-Монро помимо слов. То есть, по той же самой методе, к какой любил прибегать сам художник. Все основное выставочное пространство особняка имеет явно биографический подтекст. Это и роскошный монументальный мемориал в самом большом зале музея, состоящем из сотен мамышевских имиджей, соседствующих с аутентичными фотографиями из семейного альбома, личные вещи и рукописи, рисунки и косметика. Масса вырезок и даже стенгазеты (важная тема – экспонирование хрупких, рукописных материалов, отсылающих в самую глубину совка с его бытовой неустроенностью и техническим несовершенством «русского бедного», сделанного на коленке ). Отдельные залы посвящены образам Мэрилин Монро и Гитлера, трактованные Владиславом Юрьевичем, отдельные помещения циклам Политбюро КПСС и Волге-Волге, Сказке о потерянном времени (серия, посвященная декадентам Серебренного века) и черно-белый зал оммажей и пастишей немому кино, связь с которым раньше не была такой очевидной.

Все это великолепие сочится остроумием и повышенной жизнерадостностью, заряжающей на «ура». Сделав круг, спускаешься полистать каталоги и видишь, что экспозиция охватывает еще и два направления цокольного этажа, в одном из которых выставлены вариации на тему классики («зал» Достоевского, «зал» Ивана Грозного, «зал» Петродворца с царями, королями и королевами, задуманный оммажем Бенуа и «Миру искусства»), в другом, назовём их «гендерными штудиями», циклы о Лолите и «Потерянной любви». Впрочем, весьма умеренной.

Но и это ещё не все: сделав круг по цоколю, обнаруживаешь «продолжение экспозиции» в другом корпусе музея, для чего пересекаешь внутренний двор с творениями Церетели и заходишь в другой особняк, где ещё два этажа, убранные куда подальше, представляют самые раскованные серии Мамышева-Монро. Как в политическом смысле (Путин, Матвиенко, Тимошенко, Медведев), так и в эротическом («Барби»). Кажется, именно здесь помещены самые смешные и откровенные (в смысле эстетики художника и его пластических принципов) работы, в том числе и про других коллег-художников (лестницу на второй этаж, например, украшают вариации рембрандтовской Данаи). То есть, метарефлексия.

В самом последнем зале – попытка реконструкции последнего, несостоявшегося проекта Монро, на которым он работал на Бали. Так как объектов (кукол) и процарапок мало, то, в основном, стены увешаны скриншотами фейсбучных страниц – вместе со всеми лайками и комментариями, среди которых встречаешь и своих собственных френдов. «Архив М.» вышел крайне избыточным. Работ больше, чем много, все они нуждаются в пристальном рассматривании (много всяческой важной мелочёвки) – то, что казалось экспромтом теперь касается отшелестевших «страниц истории». Причем, во многом, нашей общей истории (чего стоит отдельный стенд в зале Политбюро, посвящённый ГКЧП), так как масскульт у нас один на всех, значит, и проходим мы всех этих персонажей примерно в том же самом порядке, что и художник. Просто он талантливо их проходит, проходил, потребляя и перерабатывая, а мы, вот, что-то не очень.

Архив Монро в ММСИ на Гоголевском
Tags: ММСИ, выставки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments