paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Апокалипсис нашего времени" Василия Розанова

Читая предсмертный розановский дневник, как бы синтезирующий две важнейших творческих тенденции автора (тезис - программные статьи о религии, обществе, вопросах пола, искусстве-культуре-литературе и антитезис - уединенных "опавших листьев"), чаще всего, как ни странно, я вспоминал про Лидию Гинзбург.

Кажется, именно она довела жанр насыщенных отрывков, странно (или не странно) состыкующихся между собой до логического завершения, превратив каждый из них в законченную, практически закрытую тему. После опыта чтения Гинзбург, коробы розановского "Уединённого" кажутся сильно раздетыми, не обнажёнными уже даже, но голыми. Не спасает даже повышенная суггестия, сочащаяся из обязательных недоговорённостей и до ко конца прояснённого контекста. Точно мавр сделал дело, усвоенное культурой и может уходить.

Тем более, что Розанову много подражали - и формальным приёмчикам (от "затесей" до "камушков на ладони") и интонациям (весь Галковский и его последыши из этой бормотухи вышли), особенно в Перестройку, когда стало не только можно, но и нужно. Беда, однако, пришла не оттуда, откуда ждали - основа структуры любого блога, основанного на кулешовском монтаже самодостаточных (и не очень) отрывков, растворила в интернет-безбрежии любые зачатки персонального, авторского начала - современные гаджеты словно бы специально под розановские "Опавшие листья" затачивались. Вот и вышел один из самых острых и противоречивых публицистов наших вынужденно раздетым, пресным. Опреснённым.



Уже падают листья

Теперь смак в писаниях Розанова, кажется, следует искать за пределами корпуса рваных текстов Василий Васильевич, кажется, хотел соединить все свои достижения в хронике октябрьского переворота, но быстро умер - от голода, лишений и инсульта, после которого, правда, он ещё пытался работать и надиктовал пару последних записей дочке.

"Апокалипсис нашего времени" (кажется, впервые в СССР или же сразу после оного его полностью опубликовали в "Литературном обозрении") вошёл в один пул с "Несвоевременными мыслями" Максима Горького и "Окаянными днями" Ивана Бунина, хотя в них больше отвлечённых рассуждений об участи христианства и русской классической литературы (главных виновников октябрьского переворота), передавающих, в основном, не репортажные подробности, как это у Бунина и не полемику с гуляющими по стране и газетам идеями, но дрожь одинокого, обречённого человека, заговаривающего смерть.

"Мы в сущности играли в литературе. "Ты так хорошо написал". И всё дело было в том, что "хорошо написал", а что "написал" - до этого никому дела не было. По содержанию литература русская есть такая мерзость, - такая мерзость бесстыдства и наглости, - как ни единая литература…" (473)

Заговаривающего почти буквально, так как длительность отрывков в "Апокалипсисе нашего времени", набитом толкованиями евангелий, но и, разумеется, самой книги Иоанна Богослова, кажется, призвана отвлечь от постоянно зудящего голода, передаваемого фонетически и ощущаемого почти физически. "Булочки булочки… Хлеба пшеничного… Мясца бы немного…"

Чем страннее Розанов говорит, тем страшнее. Едва ли не самый большой фрагмент здесь - про бабочку как энтелехию гусеницы и куколки, то есть, про возможности посмертного существования. Ну, или про Солнце ("Попробуйте распять солнце, И вы увидите - который Бог"), про гороскопы. Выходит, что чем отвлечённее размышление, тем точнее оно бьёт в восприятие: будто бы внезапно, почти без всякой логики, всплывающие темы домостроя или евреев окончательно закрывают вопросы, последовательно разрабатываемые Розановым на протяжении всей своей жизни. Иначе как завещанием этакое примирение (тем более, в самом последнем, десятом, выпуске "Апокалипсиса нашего времени", выходивших тоненькими брошюрками) и не назовёшь:

"Живите, евреи. Я благословляю вас во всём, как было время отступничества (пора Бейлиса несчастная), когда проклинал во всём. На самом же деле в вас конечно "цимес" всемирной истории: т.е. есть такое "зёрнышко" мира, которое - "мы сохраним одни. Им живите. И я верю, "о них благословятся все народы". - Я нисколько не верю во вражду евреев ко всем народам. В темноте, в ночи, не знаем - я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле.
Да будет благословен еврей.
Да будет благословен и русский
". (539)

И тут же, рядом - типичные "розановские" сценки в театре или в питерском трамвае, с крестного хода в Москве (воспоминание), документальностью своей как бы подтверждающие, закрепляющие все эти симфонически развивающиеся, постоянно становящиеся размышлизмы, возникающее вновь и вновь даже на таком небольшом временном отрезке, густой порослью то ли кустарника, то ли речевого автомата, выговаривающего последнее едва ли не в режиме потока сознания…

Розанов переживает "нашу вонючую революцию" и гибель привычной России, слинявшей в два дня ("...самое большое - в три. Даже "Новое время" нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь"), как свою собственную гибель. Точнее, накладывает одно умирание на другое, хороня вместе с собой всю европейскую культуру, едва ли не всю цивилизацию (вот, кстати, отчего снова возникла необходимость в "еврее"). Так бывает, когда конец неотвратим и очевиден. В любой иной ситуации такое превышение голоса могло бы оказаться запредельным (как это подчас у Розанова и случалось), но только не в предсмертных корчах. Которые, теперь, и сами по себе документ. Почти Жванецкий (который, скорее всего, даже и не представляет, насколько и чем Розанову опосредовано обязан):

"Ничего в сущности не произошло". "Но всё - рассыпалось". Что такое совершилось для падения Царства? Буквально, - оно пало в будень. Шла какая-то - "середа", ничем не отличаясь от других. Ни - воскресенья, ни - субботы, ни хотя бы мусульманской пятницы. Буквально, Бог плюнул и задул свечку. Не хватало провизии, и около лавочек образовались хвосты. Да была оппозиция. Да царь скапризничал. Но когда же на Руси "хватало" чего-нибудь без труда еврея и без труда немца? когда же у нас не было оппозиции? и когда царь не капризничал? О, тоскливая пятница или понедельник, вторник…
Можно же умереть так тоскливо, вонюче, скверно… […] Да, уж если что "скучное дело", то это - "падение Руси".
Задуло свечку. Да это и не бог, а… шла пьяная баба, спотыкнулась и растянулась. Глупо. Мерзко. "Ты нам трагедий не играй, но подавай водевиль
". (476 - 477)


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments