paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Самопознание" Николая Бердяева

У Бердяева был лицевой тик, он часто язык высовывал, о чём Борис Зайцев вспоминает в мемуарах. Читаешь автобиографию, написанную "кровью сердца", добираясь до финала, сживаешься с автором, говорящим много близкого и важного (поначалу не слишком приятный, ближе к концу Бердяев из "Бальмонта" превращается едва ли не в двоюродного дядю) так, что начинает казаться будто ты его хорошо (неплохо) знаешь. Но читаешь в чужих воспоминаниях про тик и знание обнуляется: видишь, что произошла очередная обманка: образ автора и его персонажа (даже сам Бердяев указывает на разницу между "жизнью" и "выстраиванием образа" внутри "Самопознания") вырастает не из реальности, но субъективности сиюминутного расклада.

Бердяев, кстати, много места (и в предисловии и уже в дополнительных главах) уделяет методологии своего повествования и особенностям именно "философской биографии", позволившей распределить "жизненный материал", с одной стороны, по хронологической канве, с другой - по важнейшим для философа темам. Отдельные главы (и подглавки) так и называются - "одиночество", "бунтарство", "тоска", "свобода" (самая важная для Бердяева категория), "жалость", "сомнения и борения духа", "религиозная драма", "смысл творчества". И хотя в них много интересного (Николай Александрович постоянно характеризует свой стиль как "афористичный"), лучше, всё-таки, читаются части про события и обстоятельства, то есть, чистые мемуары о семье, учёбе, начальной поре, Киеве. Здесь много о марксизме и первых марксистских кружках, "культурном ренессансе рубежа веков", в котором Бердяев принимал деятельное и формообразующее участие, пошаговое описание "философского пути" (Бердяеву важно постоянно упоминать свою асистемность: карьеры не делал, людей и структур сторонился, просто занимался тем, что "по приколу"). Дальше ещё интереснее - революция, голод-холод, "профессорский пароход", Берлин, Париж, начало Второй мировой, оккупация, жизнь в Аркашоне и рядом с Аркашоном, скромное наследство, мировое признание.

Все эти "этапы большой биографии" тесно связаны с людьми, которых Бердяев описывает метко и добродушно; а там, где появляются люди, обрастающие отношениями, отлаживаются причинно-следственные связи. И тогда повествование, состоящее в "идейных" главах как бы из назывных определений и эффектных афоризмов, отчётливо отсылающих (да плюс масса повторов) к демонстративной рукописности, становится особенно связанным. Что делает даже и опыт "философской биографии", то есть как бы схематизированной и отвлечённой вполне увлекательным чтением, приносящим, при этом, попутную пользу.



Опыт адогматического мышления

При том, что сам жизненный опыт Бердяева весьма особист и принципиально неповторим ("я называю экзистенциальным философом того, у кого мысль означает тождество личной судьбы и мировой судьбы…", 105): кажется, Николаю Александровичу важнее всего не совпадать ни с кем и ни с чем, ни в бытовых, ни в бытийственных проявлениях. Асоциальный и аполитичный, он, как бы мимоходом, не только даёт беглые конспекты основных своих книг, но и продолжает их додумывать дальше, как бы на новом витке, делая читателя свидетелем и даже сообщником.
В этом он противоположен своему ближайшему другу, Льву Шестову, другому принципиальному адогматическому мыслителю, старающемуся смотреть даже на самые привычные явления и понятия как бы в первый раз с максимальным отстранением от традиции и остранением от житейского опыта. Какое-то поразительное (поражающее) совпадение по времени и по языку двух этих исключительных людей, мысливших перпендикулярно принятому, из-за чего любой Шестовский текст оказывается для меня прививкой свежести восприятия и отличным уроком взглянуть на привычное под нестандартным углом зрения (первое, что приходит в голову - неприятие Бердяевым идеи "ада", как страхом порочащего идею Бога и открытости Богу, идеи ада как временного посмертного существования, способного продолжаться лишь до Страшного Суда, что действительно логично)…

Или это важное, для запредельного индивидуалиста-персоналиста, признание: "человечество вступило в возраст, когда в религии элемент устрашающий и грозящий жестокими карами оказывается лишь на руку воинствующему безбожию" (313). Бердяевские обобщения подчас предельно конкретны и напоминают буквализированные метафоры, расковыченные до состояния незыблемых (в пределах одной, отдельно взятой личности) физических законов. "Вспоминая прошлое, я сознательно совершаю творческий акт осмысливания и преображения. На этом основана моя книга. Это, прежде всего, книга осмысливания…" (292)

Параллельно "Самопознанию", я читал "На весах Иова" с его маниакальным стилистическим кружением вокруг одного и того же. Этот постоянный круговорот, похожий то ли на танец дервишей, то ли на бубнёж дьячка или же талмудиста, не мытьём, так катаньем доносящего урок даже для самого тупого читателя, противостоит мнимой бердяевской сжатости, за которой ведь идут (должны идти) томы и томы расшифровок и дополнений. Афористичность равна сухости, неотъемлемой части личности, точнее того образа "себя любимого", который обязательно возникает. Возникнет. Бессознательно или нет. Ведь всегда "есть мучительное несоответствие между моей мыслью и её словесным выражением…" (317-318)

Философская биография предполагает отфильтрованность фактуры: "я не задаюсь целью обнаружить себя в сыром виде, обнажить себя, я задаюсь целью совершить акт экзистенциального философского познания о себе, осмыслить свой духовный путь" (319), то есть, выдать заранее обрамленное и разобранное состояние. Не "признаться", но "признать" себя и в себе то, что было найдено, пройдено.

Тем более, что "известно, что проблема искренности для Жида основная, он хочет быть маниаком искренности, его point d'honneur говорит о себе всё самое плохое, некрасивое, отталкивающее. Удаётся ли это ему? Думаю, что не вполне. Искренность, доведённая до крайности, может оборачиваться рисовкой некрасивыми, уродливыми признаниями. Это искренность не непосредственная, а рефлектирующая, раздвоенная, не "наивная", а "сентиментальная". В подсознательных погребах каждого человека, в его низшем "я" есть безобразное, уродливое, потенциально преступное, но важно отношение к этому высшего, глубокого "я". И всё же "Journal" Жида даёт много для познания человека, особенно для познания современного человека. Другой случай. Л. Толстой - один из самых правдивых писателей мировой литературы, он великий правдолюбец. Но его "Исповедь", очень интересная, совсем не настоящая исповедь его грехов. Он до крайности преувеличивает свои грехи, называя себя убийцей, вором, прелюбодеем и пр<очее>, но этим он говорит отвлечённо о предельных грехах человека вообще, а не о своих конкретных, может быть, мелких грехах. Его "Исповедь" интересна не как признание подлинных, конкретных, индивидуальных грехов, а как рассказ о духовном пути искания правды…" (319 - 320)


Locations of visitors to this page


"Красота прошлого не есть красота эмпирического бывшего, это есть красота настоящего, преображённого прошлого, вошедшего в настоящее. Прошлое, вероятно, этой красоты не знало. Красота развалин не есть красота прошлого, это красота настоящего, в прошлом развалин не было, это были недавно построенные замки, дворцы, храмы и акведуки со всеми свойствами новизны. И так всё. Всё старинное, прекрасное в свей старинности есть настоящее, в прошлом не было этой старинности. Прошлое совсем было не старо, а молодо, это настоящее старо в одном своём аспекте..." (292)
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments