paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дебютная идея для июньской жары с грозой, Ходасевичем и коммунальными услугами

Когда две недели назад, я приехал сюда, палисад у ворот показался мне непривычно пустым: цветы еще не распрямились и не начали цвести, морковная и свекольная ботва на грядках, пришедших на смену полю ежегодной помидорной готики, ещё только проклюнулась и пока не создавала ансамбля. Я приехал в самом начале аномальной жары, обычно выпадаемой на июль, но в этот сезон такой скороспелой, что уже к началу июля, при условии обильной поливки и температурного удушья, чередуемого со скорострельными дождями, хотя и сбивающими жалящий зной, но не приносящими ветра и облегчение, партер палисадника заполнился как на премьере скандалёзной "Эрнани".

Большую часть моего южноуральского времени, совпавшего с чтением Пруста, пришлось на изнанку ненастья - ровную, почти без помех, туркменистанскую чайхану за тридцать, которую каждый день приходится преодолевать как поход в крутые горы. Но в последние дни замельтешили дожди, прожилками в тесном и безвкусном, но весьма ароматном (жара пахуча, при ней все запахи оттаивают и распускаются до самой последней степени - особенно жасмин, цветущий у кухонного окна, шиповник, благоухающий рядом с забором или пионы возле заасфальтированной дорожки, на которой мы с отцом развернули вчера походный бассейн) сале, из-за чего растения увеличиваются в объёмах едва ли не на глазах. Тем более, что жаре дожди не помеха, земля парит, воссоздавая парниковый эффект максимально приближенно к естественному положению. Но не смешно.

Ботва подтянулась и заняла объем. Уже и вишня усыпана заготовками ар-нувошных ламп, клубника побагровела через одну. Правда, шиповник увял, сколько бы вёдер не лил ему под корень, зато жасмин, хоть и поблек, но окончательно не сдулся - его цветы и есть его плоды, а не предвестье "ягод", из-за чего амбре держится всё это время - рамкой, почти слоновой кости, опять же декадентской до галлюционного морока. Когда в шатре (что снаружи, что внутри) зелёной мешанины с прожилками белой, чуть розоватой статики, способны привидеться большие бульвары в исполнении, ну, хотя бы Константина Коровина.

Между цветником и грядкой клубники проложена тропинка, выложенная трухлявыми мраморными квадратами - единственное, что осталось от бабушкиного дома и сада, стоявших на этом месте много лет назад. Помню их из своего детства. Они уже тогда отсылали меня к матиссовским иллюстрациям "Улисса", а сейчас ассоциацию эту только упрочили. Особенно тщательно возделываемыми вечерами, когда градус солнечного безумия падает, а в щель между домами пробивается закатный луч, прокладывая путь себе прямо поверх огородных растений. Седой прядкой или серебрянной дорожкой, указывая на место появления Луны. Если слегка подождать, можно поймать момент когда золотой луч, вслепую, ощупывая плющ и дикий виноград, продвигается, по часовой стрелке, на юго-восток.

Я много раз фотографировал этот процесс - самый свет, превращающийся в цвет, в чистое золото. Место, откуда растёт осень. Где постепенно накапливается усталость. Особенно в моменты максимального напряжения, когда закатный луч совпадает с матиссовской тропинкой, являясь то ли её проекцией, проложенной поверх буйства травяной толпы, стеклярусной её голограммой, то ли эйдической сутью, что тускнеет с каждой минутой, выложившись на столбе и окончательно запинаясь о дверь.



Нагуливая жир золотой

В продыхи между рекордными пиками, когда была тень, потрафлял своему "прошлым". Сначала ездил к Петровне (сегодня она на скором поезде "Южный Урал" уже приближается к столице) в родную школу, затем ходил в "Пилораму" ("Южноуральскую панораму") к Моргулесине (Ирине Израилевне Моргулес). Вспоминал забытые фамилии и обиды, которые я не помню, а мои знакомые помнят, вместо меня. Погрузился, короче, с полным погружением в то, что не тревожит, но и не отпускает. Сном, который не можешь ни рассказать, ни забыть и который, при этом, определяет контуры дня. Дна.

Северок (ну, или "Коробка", "Микраш №2") продолжает длиться во мне и расти, независимо от внимания и времени, которое я трачу на его воспоминание. Как сорная лебеда или дурная привычка, как страсть, на которую выброшено слишком много сил и денег для того, чтобы отказаться. Да и зачем?

Не о том речь. Мы, как всегда, шли с Петровной от школы к остановке через бывший наш двор. Ничего особенного, конечно, но отчего-то он меня преследует даже в снах. Не особенно, впрочем, на себе настаивая. Длится, как приправа или фон. Облаками какими-нибудь. Плывущими в свою заветную, только им одним понятную, сторону. Просто иной раз идёшь по Москве или едешь в метро, а боковое зрение твоё будто бы разделяется и в нём открывается шлюз-коридор, в котором ты точно так же продвигаешься по Куйбышева-Просторной, возвращаешься, не возвращаясь. Без заступа.

Сколько раз сбегал сюда. В том числе и без Петровны. Идёшь по кварталам и ничего даже вспоминать не надо: всё как на карте - вся твоя пошлая жизнь. Но и ощущение невозможности, о которую биться-биться - не разбиться и которую я уже описывал - фантомную тягу вновь оказаться внутри этих ужасных квартир, где были букеты знакомых, дел, розы каких-то компанейских ветров. Важно проникнуть внутрь, зайти и закрыть за собой дверь. Иметь возможность смотреть из окна. Быть охваченным медленным пламенем бытовых запахов. Каждый чужестранец знает эту жажду просочиться в дома и дворы. Не только музеи и театры, но подъезды и кухни. Ну, да, не только общепит.

Теперь, правда, куда пойдёшь? К кому ломанёшься? Все давно выросли и разъехались. Даже те, кто остался. Договориться до того, что ты - чужестранец в собственном доме. Хотя и бывшем. Ну, или небывшем, так как в углу пустыря, как раз по дороге к школе, воткнули девятиэтажку буквой "г", впихнув её, как книжный шкаф в подсобку. И я подумал, что если не получится снять квартиру в собственном старом доме № 29, то логично было бы снять жилью здесь, где-нибудь на последних этажах, дабы обозревать окрестности совсем уже по-авторски: панорамно и сверху вниз. Рано вставать, чтобы постепенно, как можно скорее, составить карту всех своих тутошних знакомых, в том числе одноклассников и одношкольников на конец какого-нибудь 1980-го года, например. Или 1993-го.

Я давно уже понял, что лучше всего у меня получается описывать место, где я сейчас нахожусь. Оставленное, оно сужается и тает, теряя свежесть впечатления и, следовательно, передачи. Идеальный роман в моём исполнении так и должен писаться - вслед уходящему дню, городу, времени года. Поэтому, придумав книгу о "Куйбышева, 29", я мог бы соединить приятное с полезным, а теорию - с практикой. Снять полуторку в шкапу на галёрке и не съезжать, пока не будет поставлена последняя точка. Главное, чтобы работали лифт и мусоропровод. Это не стремление войти дважды в одну и ту же воду, но попытка замкнуть цепь. Для того, чтобы высечь искру.

Смотреть в немытые окна на школу и в чёрно-белый телевизор на тоненьких ножках. Курить на балконе, под запахи резеды и жаренной картошки соседей по карману. Выходя за продуктами, время от времени, встречать полуузнаваемые лица из позапрошлой жизни. Какую-нибудь Вогау (злая математичка) на пенсии.

Чаще бывать у Петровны. По выходным, устав от изнурительной круглосуточной работы, ездить, на другой конец города, к маме.


Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, Челябинск, пришвин, прошлое, сюжеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments