paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

В своей тарелке

Два дополнительных уральских часа я прикрутил ещё в самолёте (мы шли на грозу и всё было серьёзно), чтобы поскорее совпасть с местом. Однажды, пару лет назад, я пытался очередной чердачинский вояж прожить по московскому времени - когда особенно активно откалывался от дома (был и такой тренд) а часы, единственные мои часы в айфоне, не переводил вовсе. Совмещение двух контурных карт тогда дало массу эффектов, хотя, в общем, оказалось утомительным. С недавних пор, издав декрет по внутренней армии искусств собственной воспринималке, путешествуя, я перевожу часы как можно скорее - чтобы зафиксировать момент отъезда, несовпадения с оставленным городом и попадание в другое. Стремление к естественности, вот что, раз за разом, заставляет меня слушать очередную песню "Валенки": если выпало в империи родиться - лучше жить там, где пригодился и не строить из себя человека мира. Будь собой и будь, что будет.

Чорт, меня опять заносит в цитаты и бодрость духа, грацию и пластику, хотя идея была в походном духе сообщить о том, что прибыл домой. Всё-таки, дом, да. Так и познаётся имя стран, так и определяется подлинное наименование. Родители, Урал, дом - горячая и вытянутая по горизонтали, точно фамилия художника Туржанского, степь. Здесь плюс 33 и день в жаре, день жары, тем более, дополненный двумя часами, кажется бесконечным. Собственно, "степь" - это внутреннее состояние, а не внешнее; вокруг-то всё равно холмы, хотя внутри меня жара тянется бесконечно, закручиваясь в какую-то едва ли не спираль, в узор, время от времени проступающий на теле, на сетчатке. Конца края не видно - и хочется найти внутри себя льдинку, центр холода, похожий на чёрного карлика; но пока не получается: смотришь из окна и видишь, что степь начинается в небе, словно бы расширяющем собственные границы. Точнее, отменяя их.

Первый шаг на трап и - в грудь, со всего разбегу, толкает наше "нежное варварство": фирменный коктейль из пряных платоновских (основной ингредиент - полынь) трав, успевших высохнуть и истончиться, покрыв поля, окружающие лётное поле, живой ржой, - и прокалённого воздуха, прожаренного на камнях и изъеденного внутренней надсадой, плотностью похожей на слегка подкрашенный пар. Вторая волна обонятельных ощущений нагнала когда мы с отцом и Александром Ивановичем уже выехали за территорию аэропорта Боландино и приближались к круговой развязке "на Курган", откуда дорога до Чердачинска уже более никуда не загибается, но летит, заплетаясь под ногами, в асфальтовой пыли, к самой, что ни на есть, развязке. К городу, разорванному в клочья - вот он, нарастает постепенно, кусок в горле, ставший поперёк горла, дороги, реки, любви-разлучницы. Этим и пахло.



Переделкино снег заметал

Сегодня, выезжая в маршрутке на Уфимский тракт (наша дорога боковая и вливается в простор улицы Блюхера плавной дугой), я поймал это важное ощущение своей тарелки - замедленного фарфорового края, внутри которого, центробежного и центростремительного, вся твоя жизнь. Умственная и телесная, представления о мире и себе внутри мира. Точно, вписываясь в городской трафик, 14-ая маршрутка вписала и меня в эти незыблемые пазы, из которых состоит форма сознания одного, конкретно взятого, человека. Нигде в мире я не смогу больше почувствовать такого единения между содержанием и исполнением, как если тело моё совпадает с границами этого города. И даже там, где мне совсем хорошо или почти неважно от окружающего глаза пространства, всегда остаётся грань знания и опыта, отделяющего от места, в котором ты оказался. Это просто число человеко-часов, сумма дней и ночей, неохватываемых взглядом, делает вклад меня в него и его в меня неповторимым. Я знаю Чердачинск наизусть, он никогда не перестаёт длиться во мне - как жилы или вены, тянет свои улицы и пустоши к голове, в которой гудят чээмковские трубы.

Во всех троллейбусах и трамваях здесь висит карта-схема общественного транспорта, напоминающая страницу из анатомического атласа или эмблематичный рисунок да Винчи с витрувианским человеком, раскинувшим руки. Так уж вышло, никто специально не подгадывал, но, как пишут в поструктуральных штудиях о теле короля, совпадающего с границами государства, так и здесь, у нас, в самом что ни на есть центре сермяги, план города совпадает с тем, кто я есть. Руки, ноги, голова, ливер, жизненно важные органы. Мы соразмерны, поэтому какое уж тут "сложное отношение" может быть? Попробуйте меня от века оторвать! - Ручаюсь вам, себе свернёте шею...

Без цитат не получается, это знак, что пора закругляться. Когда солнце сегодня зашло за дом, я полез поливать и полоть помидоры - в этот сытый и терпкий кумар, внутри которого всегда свинцовая мгла. Вечный шатёр шамаханской царицы, там где ночь и звёзды на пологе. Впрочем, это сочное буйство природы как органичное состояние летней материи, я отметил ещё в машине Александра Ивановича, на мгновение мне даже показалось, что я где-то на юге Украины. Или же в Астрахани (раз уж полынь и Платонов). Пирамидальные тополя, мозговая активность кустов, вываливающих через заборы все свои знойные прелести. Правда, на юге нет главного южноуральского аттракциона разницы ночных и дневных температур, позволяющих организму, за который отдувается лишь беличье сердце, отдышаться, отдохнуть от плавильни и набрать в жабры новых сил, но который изматывает кровяное давление, подменяя его атмосферным. Кажется, именно так и устроены все "русские горки".

Итак, про "по самые помидоры", которые уже висят, но пока в сморщенном, зародышевом виде, хотя ботва, если бы её можно было есть, могла б стать ответом на продуктовые эмбарго и прокормить всю страну (выработки тополиного пуха, впрочем, ещё больше. Нужно просто научиться извлекать из него энергию!). Залезая ближе к стеблю и усатому корешку, который, тараканьей частью своей, норовит вылезть из-под земли, словно бы резко уменьшаешься в размерах. Как Алиса или разговорчивый кролик, кошка наша Броня, десять дней назад родившая первый приплод, или же любой из её кутят, коих никто пока так и не видел, ибо Броня вписала их под огромный диван, который невозможно приподнять одному человеку. Или даже двум. Как они там живут без посторонней помощи? Непонятно. Их и не слышно почти, не пищат, воспитанные или как взрослые.

Ты уменьшаешься, а помидорные листья, немного похожие на крапиву (например, сердцевиной запаха), точно растут и становятся всё больше и твёрже. Это всё глаз: он, проникая в сокрытый лабиринт трав и земли, разогретой и, оттого, благоухающей сытой свежестью, становится лазом, меняющим замеры сознания. Жарко и хочется скрыться от этой злой одури, выедающей дуры, внутри кислорода, спрятаться под помидорным навесом, уйти в несознанку, глухую и непроницаемую. Навсегда остаться жить там, под кустом. В немоте. Вместе с пауками и жуками, тревожного вида. Если бы, конечно, не комары.




Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, лето, невозможность путешествий, пришвин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments