paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Борис Андрианов (виолончель), Владимир Холоденко (фо-но). Сольная программа в Рахманиновском зале

У виолончели Бориса Андрианова слегка смещена носовая перегородка; свой рояль Владимир Холоденко использует для извлечения крупного, размером с голубиное гнездо, жемчуга. Виолончели положено быть интровертной, иначе не сможет петь человеческим голосом, выдавая всё, что мы от неё обычно ждём: «одинокий голос человека», «скандинавские сумерки», стихийное бергсонианство и осознанный бергманизм в духе «Осенней сонаты».

В первом отделении Андрианов именно так и играет – ту самую сонату Бетховена, что открывает известный мемориальный диск совместного музицирования Ростроповича и Рихтера, плюс ещё до минорный пятиптих Бриттена, более похожий на пятичастный цикл, нежели на законченную и цельную сонату.

У Бриттена же всё такое – с взрывом по центру и всхлипами по краям воронки, музыка его центробежна и мне было важно, что дуэт Андрианова и Холоденко исполняют её, сшивая разрывы нежностью, дополнительным каким-то гусыным, трепетом, из-за чего Бриттен перестаёт быть похожим на самого себя как раз вот этой необычной цельностью густой подачи.

Помимо Андрианова и Холоденко всё первое отделение за окном играли строители – концерт в Рахманиновском зале, окружённом дворами-карманами, набитыми перманентным ремонтом, начинается в 19.00, до захода солнца и конца рабочего дня, из-за чего истошная пила сопровождала исполнение и Бетховена, и Бриттена.



Сопровождала, но не вклинивалась и не нарушала. Кто был в Рахманиновском, знает про чудеса его акустики. Здесь, несмотря на большие окна в два ряда, всё время немного душно, но это, видимо, не воздух застаивается, но музыка по углам нарастает наростами. Внешние звуки обтекают формы зала, превращая его в подобие аквариума, заполненного звуковыми волнами, поскольку внутренние звуки (шуршание кулька, непредумышленный рингтон, скрип кресла, истошный кашель) влияют на исполнение и исполнителей гораздо явственнее, нежели проехавшая машина или репетиция в соседнем, через проход, помещении.

Андрианов и Холоденко построили свою программу соединением в каждом отделении одного классика и одного модерниста. В первом – Бетховен, которого важно было исполнить не так, как мэтры на пластинке, выученной наизусть, и Бриттен, во втором – легкомысленный Мендельсон и Шостакович. Обычно программы выстраивают по «историческому алфавиту», пропуская предшественников вперед, группируя опусы по стилистической близости, а тут, значит, загадка из двух пар, играющих не только друг с дружкой, но и с восприятием.

На Мендельсоне все немного передохнули, так как Андрианов и Холоденко играют с тщательностью и осмысленностью проработки, делающей слушателя немедленно сытым после исполнения уже первого сочинения (тем более, когда есть такая плодотворная почва для сравнения, увеличивающая возможности восприятия буквально в разы). Тут прочитал в одном журнале, что Мацуев с Гергиевым исполнили все три фортепианных концерта Чайковского в одной программе и даже заколдобился – как такое возможно? Кому? Для чего? Тут уже после одной бетховенской сонаты, исполненной кристальной чистоты смотрящего, хочется уйти куда-нибудь в угол, чтобы подольше попереживать и попережёвывать полученное удовольствие, а тут громада сразу трёх (!) сольных (!) концертов, исполняемых в сопровождении широкоформатного симфонического оркестра. Меня бы раздавило от такого. Просто разные планеты.

Заканчивали Шостаковичем, в котором снова не было ожидаемого содержания – тоски от зубной боли, бессонных предрассветных часов, в которые только и можно противостоять какому угодно тоталитаризму не согнутым; в этом исполнении не было «Дейнеки» и «Мандальштама», одна лишь бодрость духа, уверенного в собственных силах, в мастерстве, лишённом чрезмерного культа. На сцене в этот вечер выступали два солиста, делившиеся своей мужественной зрелостью, твёрдо стоящей на ногах.

Жаль, что в зале было совсем мало слушателей – меньше всего диалог пианиста и виолончелиста походил на привычное концертное музицирование: обычно так играют в карты, взаимодействуя примерно так же, как игроки на композиционно законченных картинах Сезанна. Громкий рояль по вертикали, наваристая виолончель по горизонтали – набор из двух подходов, когда сначала (в Бетховене и Бриттене) крупный план даётся на Холоденко, затем, после перерыва (Мендельсон и Шостакович) инициативу присутствия как бы перехватывает Андрианов, более уже не прячущийся за инструментом, но говорящий от самого себя вот как есть.

А есть, как уже говорилось, уверенность и стойкий исторический оптимизм, как бы позволяющий перейти привычным инструментам в какое-то иное (эмоциональное? Темпераментное?) качество звучания, оказывающееся новой информацией, ремой, содержанием исключительной важности. Совсем как атмосфера в Рахманиновском зале с убогими креслами и стенами, покрытыми копотью и тенями.

Возможно, именно это, как раз, и позволяет осознавать, что звуки здесь и снаружи имеют разную породу, находятся в разных агрегатных состояниях и, оттого, не мешают друг другу, но сосуществуют, протянутые вдаль в каких-то бесконечных параллельных.


Locations of visitors to this page
Tags: концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments