paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Фестиваль Ростроповича. Концерт памяти С.С. Прокофьева. БЗК. БСО им. Чайковского, Казуки Ямада

Концерт сегодня был изматывающе длинным. Каждое такое мероприятие имеет свою структуру, которая организуется в локальные события, выстраивающиеся в цепочку. Помимо замысла устроителей есть ведь еще законы восприятия, постепенно насыщающегося до самого края. Всё-таки два сольных концерта (фортепианный и виолончельный), окружённые двумя большими опусами (симфонией и симфонической сюитой) это перебор.

Только сегодня понял, почему обычно выступление для солиста с оркестром ставят в самое начало программы, во втором отделении давая что-то цельное: труд солиста удваивает необходимость внимания. Следишь не только за развитием тем в оркестре, но и за работой музыканта, а сегодня солировали начинающие исполнители – стипендиаты фонда Ростроповича, что требовало дополнительной какой-то собранности.

Начали с Первой («Классической») симфонии Прокофьева, сочинения во всех смыслах молодого, задорного. Из-за чего все последующие исполнения, облучённые мощным началом, воспринимались как реплики на тему юного исполнительского искусства. Дерзкого и свежего.

Классическая симфония Прокофьева тем и хороша, что, при внешней традиционности фасада, во глубине оркестровых руд идёт постоянно мощная перестройка содержания. Большому симфоническому поначалу не хватало темпов, из-за чего внутренние процессы подавались как бы в рапиде, из-за чего особенно хорошо проступал ступенчатый подшёрсток внутреннего устройства симфонии – звучание периферийных и окраинных групп, внезапно оказывавшихся как на витрине.

Дальше вышла Лизи Рамишвили (1997 года рождения) и исполнила «Концертино для виолончели с оркестром», написанное Прокофьевым незадолго до смерти – в ту пору, когда под давлением «общественно-политических» обстоятельств, композитор уже не по собственному желанию вынужден был вернуться к неоклассицизму.

После антракта начали с Третьего фортепианного концерта, вернувшего программу снова к начальной прокофьевской поре. Его играл Александр Малофеев. И перед тем, как солисту выйти на сцену, долго перечисляли его победы, медали и достижения. После чего к роялю вышел белокурый шкет (2001 года рождения) и отжёг по полной. Все, конечно, начали ахать и восхищаться, а Малофеев взял и исполнил на бис фортепианную сюиту Стравинского по материалу «Жар-птицы» примерно так на полчаса, после чего другая балетная сюита – из прокофьевской «Ромео и Джульетты» воспринималась как ещё один подзатянувшийся бис, лишённый какого бы то ни было содержания. То есть, выхолощено и предельно абстрактно: выдохнув на выступлениях виолончелистки и пианиста запихать в себя еще полчаса музыки было практически невозможно.



Тем более, что инструментальные концерты напоминают мне одно большое наваждение – оркестр идёт по следам солирующего музыканта, наступает ему на пятки, обступает калейдоскопом мгновенно сменяемых ритмов и жанровых масок, искажаемых то ли страхом, тоской и печалью (как в виолончельном Концертино), то ли рвущейся вдаль удалью, как в Третьем фортепианном.

Этими постоянными переменами и сломами, Прокофьев особенно фактурен – понятно почему им так увлекаются молодые музыканты, врубающиеся в исполнение как в затейливую игру. Понятно, что расстояние между молодой девицей, исполненной надежд и предсмертной жалобой гения – больше, кажется, не придумать. Но интересно, как душевная мука о загубленном и пережитом оборачивается в трактовке Рамишвили то ли предчувствием собственного пути, то ли подростковым восприятием «груза прожитых лет».

Так как действие Третьего фортепианного концерта происходит «на ранних поездах», мчащих на полной скорости по холмистому ландшафту (идёт-грядёт зелёный шум, окна открыты, занавески колышутся, труба поёт), Александра Молофеева, порой, просто не было слышно. Несмотря на то, что японский дирижёр Казуки Ямада, кажется, делал всё, чтобы оркестр звучал одной сплошной уступкой солисту. В нынешней, постмацуевской, ситуации эта солирующая сдержанность скорее плюс, чем минус. Тем более, что каденции давали возможность четырнадцатилетнему солисту выказать не только хорошую школу, но и собственную ироническую дистанцию к «материалу».

Впрочем, всё это (школа, умение, понимание, вдумчивый формализм) обнаружились на непредумышленно затянутом бисе, когда оркестр молчал, а Малофеев играл так, будто бы импровизировал, вышивая по канве великого балета. Его бис был технарски безупречным, но, слишком молодой, слишком ранний, мальчик (или тот, кто его готовил) решил вообще не обращать внимание на закономерности концертной политики и вобрал всё слушательское внимание в себя, ничего не оставив оркестру, что разговелся после молодняка ещё одной балетной сюитой, кажется, совершенно лишней на этом празднике бодрости и здоровья.

Тут что интересно было – воспринималка моя отказывалась воспринимать энтузиазм фортепианного тинэйджера за подлинную стенограмму его реальных чувств. Ну, то есть, видимо, такой слушатель как я подсознательно ассоциирует себя именно с солистом (тем более, когда сочинение трактуется как личное наваждение или неспокойный сон), существующим как бы наособицу от всего остального звучащего мира (= оркестра). Голос единицы тоньше писка, но легче воспринимается и усваивается – как тот самый «одинокий голос человека», идущий откуда-то изнутри. Просто солист его будто бы овнешняет и предъявляет публике. Значит, важно не только что играют, но и кто исполняет то, что ты невольно (или вольно) присвоил. Присваиваешь.

Одно дело, когда твоим протагонистом, вот как вчера, выступает ровестный Борис Березовский (у нас с ним разница всего в 12 дней), и совершенно другое – солидаризоваться с эмоциональным строем ровесника Ромео. Если бы, конечно, я слушал запись, а не смотрел концерт, разница в возрасте могла легко нивелироваться. Но у живой музыки, вероятно, свои законы восприятия, из-за чего начинаешь думать о Нике Турбиной и Мину Друэ, про которых общественное мнение постановило: их поэзия – слепой слепок с взрослых, пока ещё непрочувствованных чувств; звукоподражание птицы, впечатлённой сторонними шумами, но так до конца и не осознающей смысла пропетого.

Поэтому для Малофеева (как и для Лизи Рамишвили), видимо, так важна техническая безупречность – в ней можно спрятаться как в домике, прикрывшись изощрённостью партитуры как своим собственным волшебством.


Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, Прокофьев, концерты, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments