paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Пакт о ненападении

Руки мёрзнут. Кисти рук, пальцы, неожиданно удлиняющиеся из-за холода: всё, что вылезает из рукавов наружу, хронически контактируя с воздухом. Хочется всё время держать кисти под струёй горячей воды, несмотря на то, что так руки мёрзнут ещё сильнее. Спасает, что этот мороз будто бы ненастоящий. Игрушечный: весенний. Скорее исключение, нежели правило, бантик на бочине сезона, виньетка ложной сути.

В голове, про запас, держишь одеяло, которым можно укрыться, хотя руки же, точно бабочки, рвутся из-под пододеяльной темноты наружу. Каждый раз, просыпаясь, вылезаешь из-под одеяла как подснежник в степи – разгибаешься на заветренном просторе, отдавая тепло и ничего не получая взамен. Ну, да, «прийти в себя» и означает перенастроить свой внутренний эквалайзер на внешний режим работы. Адаптировать к полевым условиям.

Впрочем, дома воздух стоит столпом и привыкает к тебе, точно новая одежка. Ты привыкаешь к нему, обогревая контуры своего тела, которое только что было на кухне, заваривая чай, потом заходило в санузел. За окном только что прошелестела, точно с досадой выплюнутая, метель, выглянуло солнце, освещая девятиэтажку напротив. Сегодня особенный свет, сочетающий зимнюю пронзительность с незамутнённой весенней чистотой всего того, что не касается земли. До той поры, пока не коснётся.

Запястья немеют. Что чувствуют статуи в парках или на крышах дворцов и соборов, истончаясь под постоянным натиском ветра и огнеупорных стихий?

Сегодня снег и лишний день. Весна это когда тепло накопилось и продолжает копиться далее, уже не обнуляясь ночами. Весна это когда круговорот непрерывен и, оттого, неизбежен: день томится как в утятнице, растягиваясь до рассвета, подхватывающего инициативу. Ну, а пока – пока включён риверс, это не весна ещё (впрочем, если формально – то сегодня именно что второй день primavera), хотя и не зима уже точно: нечто несуществующее, несущееся фоном, как и большая часть нашей общей жизни…



Всех жалко

Дома ещё как-то можно перенастроиться с минимальными потерями на дикий мартовский кислород, распластаться по дну как последняя сволочь, но нужно же идти на работу, поэтому выключаешься кнопку повышенной отзывчивости на погодные явления; берешься за ключ как за сгусток льда.

Андрей Иванов начинает «Исповедь лунатика» схожим образом: «Все, к чему бы я ни прикоснулся, холодное. Меня давно ничто не беспокоит. К сорока годам я развил такую скорость, что разваливаюсь на ходу…» Мне 46 и я до сих пор не знаю, чего я хочу, по дороге к метро, я не успеваю развалиться лишь оттого, что оно совсем близко – всего семь минут ходу (ну, а внутри него начинается новая, маленькая жизнь).

Хочется, чтобы перчатки стали второй кожей, приросли к рукам, несмотря на нелепость такого твоего вида для соседей по метровагону. Ключ, замок, сначала кнопка лифта, затем домофона, дверь подъезда: градации остывания, подхватываемые очередным всесвятским ветром. Ну, то есть, пока спустишься, успеваешь сосредоточиться и сгруппироваться, но дальше-то, дальше, ветер, заглядывающий под штанины откуда-то снизу (брюки пузырятся знамёнами), пробирающийся в рукава, как бы ни кутался. А есть ведь ещё и лицо. Его уже точно не защитишь. Не зашьёшь. Оно и горит, и прикидывается равнодушным.

Каждый раз, пробегая диагональ от дома до «Метромаркета», чувствуешь примерно одно и тоже – раздетое, очищенное от информации пространство, кусающее за локоток. Конечно, отвлекаешься на людей, детей и собак, изменения в природе и в наведении порядка, но только для того, чтобы минимализировать дискомфорт космонавта, выпущенного в открытый космос без скафандра.

В метро, конечно, сухо и тепло, но там свои напасти: людские множества, каждое со своим наэлектризованным полем и избыток информации, забивающий рецепторы напрочь. Как не включить скорбное бесчувствие, как не отморозиться изнутри, если везде назойливый электрический свет, первобытный шум и буквы, ползущие почти отовсюду. Поэтому, заскакивая в редакцию, некоторое время отходишь от всего, что <не>случилось, будто бы меняясь в очертаниях. Собираешься, дабы совпасть со своим контуром и, пока не совпал, никто тебя не тронет: сидишь, заколдованный – ибо каждый переживает, пока добирается до, что-то похожее.

Дело даже не в погоде, каждый раз выкидывающей новые-старые коленца, но в том, что всё это накладывается на пару-другую параллельных реальностей, сопровождающих нутрянку с утра и до самого вечера – звуковой, например, или социальной, не говоря уже об информационном терроре, лакирующем твой перманентный дискомфорт до состояния равнодушного блеска. Ненужные новости, обрывки реплик и песенки из утюга, кружат точно метель, холодят не только руки, но ещё и лоб, ум и сердце. Мёрзнешь уже изнутри, сквозь невидимые миру грёзы – это ведь только твой уровень моря, о котором никому не известно. Он твоя данность, твой культурный (и какой угодно) слой, слои, сквозь которые продираешься по умолчанию, как сквозь повседневную стекловату.

Никто не знает о твоём усилье, которое, на самом деле, перестаёт быть усилием, превратившись однажды в одну навсегда окаменевшую мышцу, так как если реагировать на всё и про всё, то кончишься раньше, чем весь этот снег за окном. Надо уметь договариваться с реалом, битву с которым, рано или поздно, мы всё равно проигрываем с самым разгромным счётом, какой бы слоновьей не была твоя (моя) кожа. Никакая эмпатия не способна пробраться под кожу или разлиться по ней тёплой водкой: принимая человека как данность, в лучшем случае, мы реагируем на какой-нибудь внешний признак уродства или же отклонения от нормы, так как мы же эта норма и есть. Мы несём эту норму в себе, спокойные и сдержанные столпы и основания истины, скрепы общества, которого нет.

Каждый раз уступаешь. Но никто не знает об этой уступке, включённой в расходную книгу. Рядим же по факту наличия, по букве присутствия. По видимой данности, не предполагая о том, что внутри, хотя понятно же, что все айсберги под водой обитаемы и даже перенаселены. Каждый день, заново, подписывать этот общественный договор, в рамках которого добровольно берёшь на себя обязательства оставаться в рамках, не расплескивая эманации собственной плоти как на картинах Френсиса Бэкона, перманентно собираясь в кокон, в пучок. Но, видимо, у всех общественных договоров одна и та же судьба: хотели как лучше, вышло же как всегда – и ты его соблюдаешь, рискуя собой (рисуя себя), но только не противная сторона, позволяющая себе всё, что угодно. Без каких бы то ни было ограничений.

Лёд притаился внутри, гранитный камушек или осколок злого зерцала. Особенно хорошо твердыня его ощутима, если залезешь в горячую ванну или же накроешься одеялом с головой, чтоб целиком обратиться в немой диалог с чем-то плотным внутри, превратившимся в сердце. В монолог без начала и края.


Locations of visitors to this page
Tags: весна, дни
Subscribe

  • Твит дня. Антон Чехов

    Если человек не курит и не пьет, невольно задумываешься, а не сволочь ли он?

  • Твит дня. А. Гельман

    Только пережив ожидание исчезновения, можно по-настоящему ощутить прелесть присутствия в жизни.

  • Твит дня. Владимир

    С годами перестают удивлять подлость, предательство и лицемерие, зато все больше изумляют добродушие, надежность и открытость.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments

  • Твит дня. Антон Чехов

    Если человек не курит и не пьет, невольно задумываешься, а не сволочь ли он?

  • Твит дня. А. Гельман

    Только пережив ожидание исчезновения, можно по-настоящему ощутить прелесть присутствия в жизни.

  • Твит дня. Владимир

    С годами перестают удивлять подлость, предательство и лицемерие, зато все больше изумляют добродушие, надежность и открытость.