paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:
  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Шепоты и крики


Голос города или Ужас перед жизнью

1.
Метрополитен меняет наши представления о времени и пространстве, их связи друг с другом. Точно также, как скажем, сотовый телефон отучает нас от статичных разговоров в закрытых помещениях: оказывается идти по улице и говорить в маленькую трубочку - совершенно отдельное удовольствие.
Я никогда не думаю о человеке, с которым говорю по телефону, как о чём-то целом, ведь для меня сейчас существует только его голос, нечто, существующее совершенно отдельно. Разговор по телефону перечёркивает телесность, тело отменяется за ненадобностью в пользу чистого духа сообщения.

Голос и в жизни-то существует, может существовать, отдельно от своего обладателя: то, как мы воспринимаем свои колоратуры изнутри, весьма отличается от того, как их воспринимают другие люди. Однажды, я несколько месяцев проработал на радио. Жуткие остались впечатления: мой голос заставал меня в самых неожиданных местах или ситуациях - в вагоне троллейбуса или, например, в парикмахерской. Так, что я не успевал приготовиться (точно также мы группируемся за мгновение до того, как взглянуть на себя в зеркало), терялся, замолкал - мой внутренний голос замолкал, прислушиваясь к моему внешнему голосу, записанному на плёнку и гуляющему по городу в виде невидимых лучей.
Не завидую дикторам и поп-звёздам, чьи голоса записаны на те или иные носители. Смотришь по телевизору фильм с участием недавно умершего актёра и поёживаешься. В случае с радио ситуация обстроит ещё более радикально: что такое звучащий, протянутый в пространстве голос, очищенный от любого намёка на что-либо материальное?!
Я затрудняюсь ответить.

2.
Ну, да, метро.
Я люблю и боюсь эти сгущения пространства, случающиеся в отсутствующем пространстве. Для того, чтобы метро получилось, нужно вытащить из земли неисчислимое количество всяких там пород, камней, песка, выстроив, таким образом, минус-пространство, которое, тем не менее, оказывается плюс-плюс-пространством. В Хельсинки это подчёркивается открытыми, незаштукатуренными каменными складками, которые обнажают суть и блуд подземного труда, скандинавское упорство.
Метро же обязано соответствовать своему городу, да?! Иначе люди не смогут добраться туда, куда им надо. Вот в Москве оно такое же круглое и башенное, как градообразующий Кремль, его точная подземная копия. В Нью-Йорке сабвей дублирует прямоту мондиановской геометрии всех этих нумерованных улиц. В Берлине метро движется не только под землей: Берлинская стена слишком долго приучала немцев к клаустрофобии. Функциональные катакомбы парижской подземки помогают избавиться от избыточной складчатости культурного слоя на поверхности. Космополитическая Барселона смешивает линии метро с уходящими под землю пригородными электричками, лишёнными после Олимпиады надземного вокзала. Показательно, что Питер постоянно борется со своим метрополитеном: излишняя упорядоченность надземной части города входит в такой существенный резонанс с порядком под землей, что вынести этого невозможно. Метро в Екатеринбурге сублимирует столичность, но не дотягивается до неё, обрывается на полуслове, поезд дальше не идёт.



3.
Я смотрю на людей, сосредоточенно молчащих в вагоне электрички. За окном её - непролазная мгла и только кабели да фонарики нарушают монотонное однообразие отсутствующей свободы.
Я вижу за каждым из этих людей бесконечный монолог, пролетающий в голове со скоростью движения поезда. Все молчат и никто не молчит, слова бегают по мозговым извилинам, как вагончики по тоннелям, от станции к станции, от станции и станции и обратно. Люди вопят о своих жизнях и делах, они говорят, даже если ничего не говорят, но читают или спят: я вижу как в их закрытых глазах проносятся картинки заоконных пейзажей, быстро сменяющие друг друга слайды случившихся по ту сторону реальности, пейзажей.
Эти бесконечные, нескончаемые монологи смешиваются с теплом, исходящим от пассажиров, с запахами, которые они источают - пот, продукты, духи и одеколоны, дети с шумными игрушками, наглухо закрытые сумки из хорошей кожи, остатки сна в уголках глаз, нечищеная обувь.
Именно поэтому в метро пьянеешь как-то не так, как-то сразу и глубоко. Именно поэтому либидо твоё в метро оказывается растревоженным, эротика, блин, прёт из каждого неловко брошенного взгляда: ты учитываешь всех, все учитывают тебя, так мы близко - подпираемые со всех сторон ограничителями пространства - сначала сводами тоннеля, затем сводами самого вагона, затем уже сводами наших собственных тел, которые распариваются в этой импровизированной бане, всё открывается - поры, чакры, мысли, органы чувств работают на пределе - они тоже перевозят нас куда-то.
Из точки А. Куда-то вбок, вбок. В сторону нашей чаянной самости.

4.
Звуковой ландшафт метро непрерывен: звуки настаиваются здесь, как чай, мечутся, схлещиваются, скрещиваются. Бальзам поздней осени, березовый сок ранней весны, духота, от которой не скрыться - летом, духота от которой не хочется скрыться - зимой, зимой.
В городах, где есть подземки постоянно вспыхивают воздушно-капельные эпидемии, здесь куда как больше одиночества и отчаянье, чем в городе, где метро отсутствует. Здесь выше проценты разводов и самоубийств, потому что метро не соединяет, оно разъединяет.
Оно потворствует нашей автономности, мирволит самодостаточности - вот я сижу в уголке, на вытертом сиденье, держусь за отполированную тысячами прикосновений металлическую фурнитуру. Я прилагаю титанические усилия для того, чтобы плыть по городу, под городом, автономной, замкнутой единицей, вещью-в-себе.
Но, одновременно, я понимаю, что я часть этого многоголового тела, распухающего и за мой счёт тоже, я часть этой машины, везущей саму себя: город-метро проникает в мою плоть этими звуками, этими запахами, с помощью этой липкой температуры, не совпадающей с температурой воздуха там, на поверхности, где ты выныриваешь из станции, словно бы входишь в воду. Словно бы перепрыгиваешь с неба на небо.
Звуки, звуки, звуки. Их там так много, наверху ли, внизу ли, что от них никогда и некуда деться. Город - это то, что звучит постоянно; отчего ты перестаёшь замечать эти звуки, эти вздохи, эти охи.
Ролан Барт писал о шуме исправно работающей машины, который перестаёшь воспринимать как шум, пока машина работает исправно. Город состоит из бесчисленного количества слоёв размеренно работающего шума. Даже если никто не работает, и все спят, город сам начинает вырабатывать звуковую завесу. Он шелестит, шуршит, шумно вздрагивает, взбивает невидимую пену из облаков, воды в реке, ржавеющих опор, медленно остывающих домов, каждое из окон в которых звучит на свой манер. Все эти билборды и растяжки, вывески и двери, витрины и автомобили, высыхающие в своих гаражах, люди, ворчащиеся в кроватях, кошки, собаки и насекомые, птицы и медленно гниющий мусор - всё это испаряет сотни звуков, стекающих в наши ушные раковины.
И мы оказываемся запертыми в этом непрерывном шуме как в комнате без окон, как в комнате с окнами, сквозь которые ветер приносит ощущение свежести и свой собственный шум.
Город постоянно пишет свою собственную стенограмму. Мы вздрагиваем и просыпаемся.

5.
Как известно, в Челябинске, где я живу, метро нет. Его тут только начали строить, это долгая история, я не знаю, будет ли оно тут на самом деле.
Поэтому вот уже в третьем своём романе, я создаю из этих шумов и запахов текстуальный аналог моего города - Чердачинск, в котором метро уже давно имеется. Как данность.
Впрочем, никакого особенного преувеличения в этом нет, я просто убеждён, что в моём Челябинске метро тоже есть, оно существует, просто его не всегда видно.
Его линии пролегают параллельно протоптанным мной тропинкам - по улицам и дорогам, которыми я пользуюсь постоянно, каждый день. Одна ветка берёт своё начало у моего дома и движется по седьмому трамвайному маршруту до горсада, где я выхожу для того, чтобы пройтись немного до службы. Другая исходит от драмтеатра и тянется через площадь Революции по улице Кирова, обычно я езжу на ней пешком, когда провожаю кое-кого. Другую линию (в прямо противоположном направлении) проложили совсем недавно: сначала она петляет по дворам улицы Цвиллинга, потом впадает в мощный поток проспекта Ленина, чтобы, миновав кинотеатр "Спартак" и памятник-танк, истончиться на повороте возле театра ЧТЗ. Отдельная ветка ведёт в Першино, микрорайон в самом начале металлургического района, впрочем, сейчас её забросили, закопали, забыли.
Иногда я пользуюсь станциями, которые возникают на проспекте Ленина, если двигаться в сторону политехнического университета, на которым сейчас строят шпиль. Эта ветка упирается в городской бор, начинающийся возле памятника Курчатову и далее ведёт в лес, как раз по аллее пенсионеров. Время от времени, я пересаживаюсь с неё на ветку, ведущую на АМЗ, в район моего детства, но теперь это случается всё реже и реже. Когда-то я часто пользовался веткой, проложенной в спальном Северо-Западе, где заканчивал школу, но вреден север для меня, теперь я уже давно ей не пользуюсь, но каждый раз, по дороге на дачу, она специально оживает и приводит себя в божеский вид. Очень мило с её стороны.
Моё челябинское метро точно так же не зависит от моего настроения или, там, физического состояния, оно существует как пространственно-временная протяжённость, буду я тут жить или нет, наезженная, намоленная тысячами минут и секунд, колея. Оно есть - постоянно испаряющаяся минус-материя зримого отсутствия, воздушный коридор, соединяющий районы Челябинска, постоянно стремящиеся отделиться, локализоваться, инкапсулироваться.
И только метро моей памяти, моей жизни, соединяет ворохи этих изгибов и закоулков в стройную систему, которая была проложена до меня, которую прокладываю я сам, которая есть и которая всегда будет.



Locations of visitors to this page
Tags: город, мета, я
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments