paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Случай на выставке Пауля Клее

Странный случай был вчера на выставке Клее, куда я пришёл вчера во второй раз, чтобы посмотреть не только временную выставку, но и новую версию развески «импрессионистов», определенных на стены, вновь покрашенные в нейтральный цвет: один посетитель с неожиданным шумом и нервными подергиваниями накинулся на свою спутницу.

Мы с Витей ходили по залам и размышляли о том, зачем нужно ходить на выставки, подобные этой. Точнее, что может дать Клее современному зрителю, перегруженному визуальными образами – и, с другой стороны, занятому собой. Ведь все эти локальные композиции Клее, выверенные до последней черточки, кажутся, на первый взгляд, не слишком убедительными. В духе «и я так могу», что поддерживает сама экспозиция, открывающаяся его детскими рисунками, созданными как бы подрагивающей, неуверенной рукой.

Правда, дальше, сразу же за дверным косяком второго зала (того, который с куклами), уже идут клеевские гравюры, выказывающие уже сильную, неповторимую руку. Но набор гравюр занимает только одну стену, а дальше, «на пути к абстракции», Клее вновь начинает играть в свои зооморфные бирюльки. Здесь я и спросил Витю чем Клее может наградить нашу трату времени, так как у меня, еще после первого культпохода на эту выставку, возникла мысль о том, что «странные» художники дают нам возможность прикоснуться к опыту чужой внутренней жизни, устроенной каким-то иным образом, не таким, как у нас.

Такие выставки схожи с чтением книг, позволяющих войти в чужие определения: это, конечно, расширяет и наши собственные горизонты восприятия (вот еще как бывает), но и помогают понять, как иной, могучей силы человек, переживал сложные исторические эпохи – что ему, конкретному Клее, с его дрожащей геометрией, давали все его поиски и искания. То есть, можно увидеть во всей полноте работу, которой можно посвятить всю свою жизнь. И, значит, построить щит между собой и жизнью, укрепиться внутри ощущения собственной правоты, собственной самости: смотри, вот же, оно, нагляднее не бывает.

Атмосфера в этих залах разлита благостная, ходит экскурсовод с небольшой группой людей, желающих расслышать токи клеевского пульса, даже смотрительницы наблюдают за посетителями с как бы расправившимися лицами.



Чистая радость

Витя высказался в том смысле, что хорошая живопись позволяет нам добрать визуальных витаминов, побороть дефицит ярких и цветных впечатлений, справиться с когнитивным голоданием, накатывающим на жителей русского мира с устрашающей регулярностью.

Меня все время волнует, - сказал я Вите, - что я слишком много времени трачу на «музеи», потому что им всегда есть альтернатива в виде живой, непосредственной жизни, из которой мы извлекаем себя на пару экспозиционных часов. Разумеется, природа не терпит пустоты и время, похищенное у быта и «злобы дня», автоматически заполняется чем-то другим – ну, вот, хотя бы, вот этой, растворимой (как сублимированный кофе) благостью, разлитой в пушкинских залах, выкрашенных нейтральным колором.

На что Витя, умудренный опытом, ответил: время устроено таким образом, что его все равно нужно тратить, поэтому очень важно тратить его содержательно и насыщенно. Облучаясь информацией о дополнительных возможностях.

Собственно, в этот момент один парень средних лет, не высокий, не низкий, ни худой, ни толстый, в темном свитере, голова в кудряшках, словно бы соткался в дверном проеме, для того, чтобы резко набравши скорость, накинуться на одну из зрительниц, стоявших к нему спиной. Он резко ускорился и, подобно птице из фильма Хичкока, накинулся на ее лицо и волосы, обхватив голову девушки руками. Как если хотел бы заклевать ее, потому что он все время наклонялся к ней своим лбом, точно желая протаранить чужую голову, но не таранил, чуть отступая, чтобы вновь приблизить свой лоб к ее.

Сначала (пару секунд) это выглядело скандалом в благородном семействе, как если бы некая семейная пара вдруг впала в экстаз ссоры, позволяющий не замечать, что они ругаются не у себя на кухне, но в знаменитом музее, но когда из горла парня (большой кадык ходил туда-сюда как поршень) начали вырываться хриплые, гортанные звуки, ситуация оказалась сложнее, чем думалось раньше.

Он что-то, видимо, хотел сказать спутнице, начавшей хватать его за руки – то ли чтобы отвести опасность от своего лица, то ли чтобы схватить его, прижать к себе и будто бы успокоить. Парень, однако, не успокаивался, распаляясь сильнее и сильнее. Перестав контролировать себя, он выкрикивал разнобойные звуки вверх, точно выталкивал их наружу, но слов разобрать было нельзя. Заметалась смотрительница музея, не зная, как поступить, поскольку алгоритм сцены точно повторял ситуацию, в которой к девушке нужно было отнестись как к маме не по чину (не по месту) расшалившегося подростка. Тем более, что девушка не поддавалась волнам странной агрессии, накатывавшей на неё примерно так же, как бушующие волны бьются о скалистый берег, успокаиваясь от столкновения.

Главное, чтобы он не бросился на картины, подумал я, тут же переключившись в иное агрегатное состояние понимания, потому что спросил у Вити, который, почему-то, мог знать обо всём происходящем чуть больше меня: - У него это приступ?

Витя кивнул. Девушка схватила подергивающегося спутника и поволокла его к выходу, разговаривая с ним фразами, которые я уже не помню – настолько вопиюще инцидент накладывался на общую умиротворённость музейного обихода и противоречил солнечному строю картин Клее.

Обычно нездоровых людей видно сразу и издали – по некоторым несоответствиям пластики или взгляда, но здесь и сейчас приступ возник как бы из ничего, мигом, на ускоренной перемотке. Из-за чего картинка вышла скомканной и особенно фантасмагоричной. Не слишком натуральной, хотя сомневаться в подлинности того, что мы застали было нельзя. Нет, это не перформанс.

Тем более, что я вспомнил: в моем романе «Едоки картофеля» описан схожий случай эпилептического приступа на симфоническом концерте в филармонии, увиденном глазами стороннего человека, слушающего музыку. Так и сегодня, будто кино или текст читаю, перед мной внезапно развернулась бездна чужой повседневности, теплой кухни с пыльным абажуром в спальном районе, из которой эти двое решили выскользнуть на какое-то время, поехали на метро или на такси к музею, стояли в очереди на улице, затем отстояли очередь в кассу, растворились среди посетителей, ничем от них не отличаясь, пока «опыт Клее», его психофизическая энергия не перещёлкнула тумблер внутри кудреватого (с проседью) парня, перемолов восприятие живописи таким вот способом. Совершенно чужим, непредсказуемым. Переменив, таким образом, и всю выставку в целом: можно было бы предположить, что произошёл тот редкий случай, когда искусство победило жизнь, если бы не...

Если бы не что? Почему-то мне тогда показалось важным, что «случай на выставке» произошел в самом последнем зале клеевской экспозиции, когда мы все вместе прошли анфиладу залов, отвечающих за самые разные периоды жизни и творчества Клее, чтобы заслужить на выходе жирную, в духе его совсем уже поздних "клякс", точку.


Locations of visitors to this page
Tags: ГМИИ, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments