paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Домодоссола. Самоубийство Жана Жене" Жиля Себана в переводе В. Нугатова

Эта книга похожа на россыпь старых фотографий; выцветших, порыжелых, обтрепавшихся по краям и на сгибах. В приложении к основному тексту, здесь опубликована поэма Жана Жене, посвящённого молодому акробату Абдулле, которого Жене любил до такой степени, что когда Абдулла покончил с собой, после того, как любовники расстались и одинокий, социально отверженный араб оказался обречён на безденежное прозябанье, наглотавшись таблеток, Жене тоже попытался убить себя. В поэме этой есть проходные слова: «Я небрежно открыл его портфель, и стал там рыться. Среди старых фотографий, квитанций об оплате, использованных автобусных билетов, я нахожу сложенный вдвое листок бумаги с непонятными знаками, на котором он начертал странные знаки…»

Знаки, фиксирующие позиции ног канатоходца, пытающегося привнести «науку точности» в свои кувырки под куполом, рассчитать оптимальный рисунок прохода по канату, оказываются точной метафорой памяти, запечатлённой в ветхих материальных объектах, рассыпающихся на наших глазах. Внутренности чужой сумки, пересыпанные пылью и особым пеплом никому ненужных вещей, которые молчат, как имя на непонятном языке. И, поэтому, отныне могут быть интерпретированы, от балды, в любую сторону.

Тем более, если художник, интересующий нас или автора книги, прежде всего фигура и шире своих текстов, зело усыхающих в переводах. Чужой язык и чужой контекст, из которого извлекаются отдельные детали – что может быть более суггестивно для того, чтобы презренная проза обратилась в стихи?

Жиль Себан пытается реконструировать попытку самоубийства Жана Жене, предпринятую в небольшом итальянском городке, куда обязательно нужно поехать после того, как бросил своего Мажеда для того, чтобы отождествление с Жене было как можно более полным.

Ситуация, которой, если верить Себану, даже самые полные биографии Жене уделяют не более двух абзацев, требуется в расширенном понимании, причём, для того, чтобы разобраться в ней окончательно и бесповоротно, автор старается превратиться в Жене примерно так же, как Семён Гейченко, реконструировавший Пушкинский заповедник, постепенно превращался в великого поэта, начиная говорить от его имени.

«Вероятно, я прибыл в Домодоссолу отомстить за Абдуллу. Я приехал поклониться чужому страданию, которое отчасти было и моим. Я также приехал для того, чтобы познать смысл собственной истории», в которой Себан оставил неприспособленного к жизни Мажеда примерно так же, как Жене оставил Абдуллу.



Путешествие памяти Жана Жене

Параллель очевидна, к тому же всячески подчёркивается всё новыми и новыми деталями романа Себана и Мажеда, наполовину араба, наполовину немца, вышедшего из амстердамской тюрьмы и привезённого в Париж. Из чего возникает крайне нелицеприятный автопортрет самого Себана, наигравшегося мальчиком и выбросившим его, как только тот надоел, а как бы исследовательский нон-фикшн оборачивается сборником небольших новелл, несколько напоминающих меланхолическую прозу Эрве Гибера.

То есть, вероятно, это <более чем спокойная интонация рассказа, застрявшего между реалом и вымыслом> что-то обобщённо французское, такое же воздушное и конкретно-неконкретное, как парижский шик, минималистские обложки галлимаровских изданий, белые полки книжных стеллажей, лицо Сартра (ну, или автора «Служанок») на захватанной фотографии, толстые выпуски воскресных газет на Больших бульварах; то что, с одной стороны, ситуационно и сиюминутно, и невозможно потрогать руками, но, с другой, никогда не выветривается, даже если пузырёк от парфюма опустошён ещё в прошлом веке.

Параллель к Жене не работает даже не от того, что у Жене (и за Жене) есть бессмертные тексты, а про Себана в русском интернете сложно найти какую-то дополнительную инфу, просто тексты это одно, а жизнь – совершенно иное. Даже если проза застряла между вымыслом и реалом, есть конкретные отношения между конкретными людьми и ситуации, которые они создают. Литература может комментировать реальность, но не пересоздавать её. Или, тем более, оправдывать. А, пуще того, создавать себе алиби.

Тем более, что исследование Жиля Себана мнимое (следовательно, параллель к Жене, действительно, только повод и красивый эффектный жест): в приложениях к «Домодоссолу» снайперски точно помещены воспоминания Моник Ланж, бывшей «многолетней наложницей Жана», помощницей и фанаткой, выполнявшей его мелкие поручения. Вся фактура, связанная с Жене и аккуратно вплетённая Себаном в рассказы о собственных обстоятельствах так, чтобы поддерживать читательский интерес хотя бы и на медленном огне, оказывается извлечённой из этого небольшого, всего на несколько страниц, текста. Собственные изыскания Себана же сводятся к тому, что, в растрёпанных чувствах, он сел в поезд и приехал в Домодоссолу, чтобы посмотреть на ландшафты, которые мог видеть Жене, ходит по барам, а так же забирается в клинику, куда Жене доставили после неудачной попытки свести счёты с жизнью.

Человек в пейзаже не способен оказаться равным своему предшественнику – не силой таланта, ни «розой» собственных обстоятельств. Он ходит по земле, где не осталось ни единой крупицы аутентичных свидетельств, как если бы Себану было важно реконструировать положение облаков, собравшихся над Руаном, чтобы посмотреть сожжение Жанны Д’Арк.

Схожим образом в передаче «Один в один» нынешние артисты копируют кумиров прошлых лет. Отсылки к чужим культурным достижениям, неважно пишешь ли ты о Жене или о Шагале, путешествуешь в Домодоссолу или в Рим, помогают выстроить протяжённость сюжета, но они же и ввергают в невольное сравнение со всем предыдущим культурным опытом, который автор пытается эксплуатировать, не замечая того, что опыт предшественников начинает использовать его самого.

Но это проблема не только и не столько конкретного Жиля Себана, но общей ментальной ситуации последних времён, в которых (если, конечно, брать фактическую, а не рефлексивную часть) нет и не может быть никаких особенных эксклюзивов. Всё давным-давно замечено, помечено, классифицировано и помещено в каталог. Нынешним авторам остаётся лишь узкая полоска на самом краю мизансцены, если, конечно, не получится углубить ситуацию с помощью своего внутреннего содержания. Именно углубить параллель, а не расширить её, как бы никому не принадлежащую, хищническим экстенсивом.

Впервые я написал об этой особенности нынешних травелогов, описывая северные дневники Василия Голованова, вышивающего поверх северных тетрадей Юрия Казакова, а, чуть позже, обобщил эту методу в заметках о травеложной прозе Дмитрия Данилова, который уже просто (таков его манифест) сидит на одном месте и записывает то, что шумит и пенится вокруг наблюдателя. Я и сам, однажды, написал повесть «Невозможность путешествий», в которую напичкал всё то, что не происходит во время четырёхдневного путешествия в поезде из Москвы в Алма-Ату.

Правильный автор умеет минусы сегодняшнего ментального положения превратить в плюсы, если идёт «под кожу», погружается в микромир, передавая минимальные движения души и тела – как это головокружительно точно делает венгр Петер Надаш или прибалтийский цыган Андрей Левкин. В углублении внутрь нет и не может быть никаких попутчиков или соперников, только сама эта центростремительная интенция, позволяющая тексту начинаться в любой точке жизненного пути.

Такую мощную и небезынтересную эволюцию проделал жанр травелога, стремящегося сочетать внешнюю пластику с внутренней, бесконечной, бездонной. На этом пути, правда, возникают серьёзные стилистические и интонационные сложности, вынуждающие автора к постоянному, безостановочному тренингу, сжирающему авторскую кожу, но, в обмен, позволяющие сделать текст, движимый на скорости максимальной субъективности, насыщенным и непустым.

Главное в таком тексте постоянно остраняться от себя самого, видеть себя и впечатление, которое создаётся немного со стороны. Иначе всегда есть опасность превратиться в Жиля Себана.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, проза, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments