paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Серия наблюдений "Сидеть и смотреть" Дмитрия Данилова ("Новый мир", 2014, № 11)

Поверх этого текста удобно думать: он полупрозрачен и читается одним глазом, тогда как другой "глаз" как бы разворачивается внутрь читателя и "шарит" там лучом внимания.

В тексты Данилова тяжело погрузиться целиком, поскольку в них не происходит ничего существенного. То есть, в них постоянно что-то случается, поскольку текст движется, должен двигаться событиями и описаниями, на которые Данилов большой мастак: собственно, деятельность его на том и основана, чтобы сидеть и записывать всё, что он видит. Ну, или что успевает записать, приправив сермягу повседневности слегка проступающим ритмом.

В преамбуле новомировской публикации, автор выражает благодарность своим гаджетам, с помощью которых "продолжаем вести наблюдение". Там ещё эпиграф из Жоржа Перека стоит, потому что писатель этот возникает в последнем фрагменте подборки, чередующей наблюдение в самых разных городах.

Причём, Данилов как бы чередует российские и европейские города, открываясь Мадридом и закрываясь Парижем. Но даже это чередование (в него, правда, вторгается несколько израильских эпизодов), которое можно было бы положить в основу концепции или дополнительного тех. решения, Данилов не дотягивает до чёткости шахмат или домино: в "Сидеть и смотреть" иногда за раз идут подряд два европейских, или, напротив, два русских города.

Кажется, Дмитрий Данилов против излишней концептуальности и каких бы то ни было нарочито сконструированных штук, поскольку тексты его и без того усложнены тем, что в них не происходит ничего особенного.

К тому же, если текст никуда не ведет и ни к чему не приводит, но лишь перечисляет "складки на поверхности" (принципиально не углубляясь внутрь ландшафта) он тоже может быть остановлен или продолжен в любой момент. В любом месте: суггестия такого рода текстов равномерно распределена по строкам, заурядность которых вынести практически невозможно. Из-за чего ты начинаешь их раскрашивать и расцвечивать собственными значениями, подозревая за ними сокрытые смыслы, второе дно или же узоры тайнописи.

И, оттого, они трудно, даже если вполглаза, читаются (зато про них интересно думать и писать): поскольку тексты Данилова - что-то вроде равнины или же стенограммы (кардиограммы) того или иного рядового момента, читатель вынужден сам задавать режим своего чтения. Которое кончить можно в любой момент. Или в любой момент и с любого места продолжить. А это трудно, хотя бы оттого, что ответственно.

Ведь ты же читаешь Данилова не для того, чтобы узнать как устроен центр Мадрида или площадь Сен-Сюльпис в Париже. И даже не для того, чтобы сравнить свои впечатления от этих городов с даниловскими (его описания, как сны, сугубо индивидуальны, а в Брянске, где Данилов любит бывать больше, чем в Вене или в Москве, сам ты никогда не был и вряд ли будешь), но чтобы погрузиться в особенную перечислительную интонацию, наполненную меланхолией и придорожной пылью, которая удаётся Дмитрию Данилову лучше всего.



11 и 12 номера "Нового мира" за 2014 год

Несмотря на свой, сугубо литературный характер, тексты Данилова напоминают (или, если хотите, дополняют) мне два художественных проекта, в которых голый и сухой концепт решён в отменно наглядной форме.

Сорок лет назад (в 1973-ем) екатеринбургский художник Евгений Арбенев узнал, что маме его, по каким-то причинам, осталось недолго жить. Весть эта так потрясла Арбенева, что он начал вести предельно дотошный дневник, едва ли не по минутам и часам фиксируя любую мелочь, связанную с мамой. Видимо, так сильно ему хотелось запечатлеть всё, что с ней происходит и ничего не упустить. Мама поправилась, а привычка скрупулёзно фиксировать все свои анти-события, осталась, превратившись в многолетний монументальный проект. В тотальную литературную инсталляцию, хватающуюся за каждое исчезающее мгновение, охватить (исчерпать) которое невозможно. Именно поэтому, время от времени, Арбенев публикует или выставляет небольшие отрывки из своего бесконечно расширяющегося дневника, оборачивающиеся вполне самодостаточными артефактами.

Другой проект уже закончился вместе со смертью своего автора - я имею ввиду картины Романа Опалки, который в какой-то момент начал заполнять холсты рядами неповторяющихся цифр. Однажды, написав ноль, один, два, три, Опалка уже не мог остановиться, пока не исписал сотни холстов частоколом многозначных, постоянно увеличивающихся, цифр. Да, при этом, постоянно добавляя в чёрную краску, которой эти знаки рисовались, всё больше и больше белого цвета. Так что последние его картины (он не нарочно, просто совпало) выглядели, светлое на светлом, уже практически слепыми (сам однажды в Венеции видел).

Так и художественные изыскания Дмитрия Данилова со временем становятся всё более и более ритмизованными, как бы всё дальше и дальше уходя из области конкретной и "твёрдой" в своих основаниях "прозы" в сторону размытой и как бы на глазах исчезающей поэзии.

Идея уходящего времени гораздо фундаментальней и тревожней переживания пространства, за которым, поэтому, его хочется скрыть. Подменить, сделать вид, что ты отправился в очередное путешествие. Книги Дмитрия Данилова замыкают громадную, многовековую традицию травелогов чем-то вроде "Чёрного квадрата" (хотя, на самом деле, скорее, не чёрного, но серого), вмещающего в себя максимальное количество читательских назначений - раз уж мы читаем "Сидеть и смотреть" вполглаза, щедро делясь с этим текстом самостью.

Ибо раньше травелоги писались для того, чтобы донести мысли или впечатления, которых читатель был по каким-то причинам лишён. Возможности ограничены, паспорт просрочен, железный занавес, заботы, здоровье не позволяет, денег нет, мало ли какие бывают причины для того, чтобы остаться дома.

Раньше травелоги вырастали из героических путешествий, смыкаясь с "приключенческой литературой", набором эксклюзивных опасностей, складывающихся в неповторимый "рисунок" судьбы, оказывающийся самодостаточным поводом к чтению. Данилов, честь ему и хвала, погружает читателя в прямо противоположный дискурс, предлагая разделить с ним то, что доступно и внятно каждому - эпистему начала XXI века. Данилов делает видимым банальное, сиюминутное и, оттого, незримое, находящееся в слепой зоне - то, из чего состоим мы и то, из чего состоит наша жизнь.

Растворяясь в повседневности до полного неразличения, с помощью изощрённой художественной формы (не такой простой, как на первый взгляд кажется) на своём примере Дмитрий Данилов ставит эксперимент по конструированию всечеловека, обобщающего телодвижения (включающего любые реакции) "обыкновенного человека".

Травелоги могут быть окрашены страстью ("Путешествие в Армению" Осипа Мандельштама) или идеологией ("Камни Венеции" Джона Рёскина или же, к примеру, "Итальянские страницы" Всеволода Кочетова). Они, если брать "последние" явления жанра, могут быть заряжены заданием превратить повседневное в героическое ("Остров" Василия Голованова") или же сформулировать практически неуловимые "фигуры интуиции" (так поступает Андрей Левкин в, скажем, "Вена. Операционная система" или в "Чикаго"). Однако, Дмитрий Данилов идёт дальше, проявляя и структурируя само это невещественное "вещество жизни", содержание любого безымянного мига.

Ровным, бесстрастным голосом сообщая о том, что видно вокруг. И даже если Данилов присутствует на стадионе во время футбольного матча, странным образом, сюжет (то есть, поступательное развитие причинно-следственных связей) испаряется из текста почти без следа. Оставляя читателя один на один с всегда промежуточной, неокончательной реальностью. Собственно, реальность, кажется, и есть то, что "восстанавливается" (как консервированный сок из пакета) с помощью взгляда (=письма) из того, что нас окружает.

Для русской литературы, бегущей нейтральности, это какой-то совершенно новый опыт. При том, что для европейского модернизма это давным-давно пройденный вариант. Известный, скажем, под названием французского "нового романа", где самодостаточные нарративные структуры заменяют всё, что только можно - от внятной фабулы до ещё менее внятного рассказчика.

Странно, что этого соответствия, переносимого Дмитрием Даниловым на русскую почву, мало кто видит и почти никто не фиксирует. Вероятно, сила местного контекста не даёт за конкретными деревьями увидеть не менее конкретный лес, нарекая писателя каким-то, извините, "новым реалистом", хотя никакой реализм в описаниях Данилова не ночевал. Реалистические простыни здесь даже не смяты. Таковы парадоксы "литературной репутации", закрывающей от толкователя очевидные истоки его ученичества и вдохновения.

Собственно, посвящение Жоржу Переку, как и тщательно возводимый Даниловым культ Леонида Добычина, по следам которого Дмитрий постоянно ездит в Брянск, и есть весьма ощутимый намёк на то, откуда ветер дует. На "школу" зрелого и изощрённого литературного модернизма, как бы пропущенного поступательной эволюцией современной русской литературы.

Другое дело, что Перек, несмотря на все его формальные ограничения, это, всё-таки, не совсем типичный "новый роман", соотносимый с вполне определённым набором романистов, кочующих из одной антологии в другую. И говорить здесь, в первую очередь, следует даже не об Мишеле Бюторе, чья самая знаменитая книга ("Исчезновение") повествует о железнодорожной поездке из Парижа в Рим, но об Алене Роб-Грийе, составляющем свои произведения из постоянно расширяющихся наборов примет реальности. Впрочем, более всего похожей на наваждение. Становящейся им.

Впервые о Роб-Грийе я узнал ещё в СССР, из книги А. В. Кукаркина "По ту сторону расцвета" (1981), маскировавшейся под идеологический боевик, разоблачающий ужасы "буржуазного общества потребления", его массовой и элитарной культуры. Вне доступных первоисточников, книга Кукаркина была чем-то вроде справочника по модернизму и постмодерну, тщательно описывая перформенсы и будто бы декадентские фильмы, абстрактную живопись и концептуальные объекты. Особенно вдохновенно Кукаркин описал и даже пересказал (!) роман Роб-Грийе "В лабиринте". Сделав это так замечательно, что разбудил, тем самым, фантазию не одного поколения русскоязычных авторов, отныне много чем ему обязанных.

Дело тут даже не в полузапретности будто бы заклеймённого антигуманистического тренда ("В лабиринте", без особой помпы, перевели и издали по-русски два года спустя, в 1983-ем, в одном сборнике с текстами Мишеля Бютора, Натали Саррот и Клода Симона), но в особой интонации увлечённого человека, с жаром говорящего о том, что ему безнадёжно нравится. Давно ведь известно, что нет ничего прельстительнее рассказа влюблённого человека о предмете своей страсти. Сам неоднократно попадал в такую гносеологическую ловушку, сначала подпадая под обаяние "бреда любовного очарования", как бы застящего глаза не только рассказчику, но и его слушателю, а потом, встречая объект описания, долго удивлялся несоответствиям. Ибо, ну, да, смотрел на объект чужими, подстриженными страстью, глазами.

Было это идеологической диверсией или же просто пропаганда не отдаёт отчёта в собственной обоюдоострости, однако, Кукаркин, без преувеличения, задал своей книгой если не тренд, то крен в такой оголтелый модернизм, который раннее и не снился нашим широтам. Вслед за Роланом Бартом, Кукаркин называет Роб-Грийе "нинистом" (от "ничто"), Википедия - "шожистом" (или "вещистом"), поскольку предметы и "декорации" загораживают у него "подлинного человека". То, что в 60-х называлось "кризисом гуманизма", требовавшего преодоления, отныне становится едва ли не единственно возможной "нормой жизни", проникая во все поры обыденного существования. Нынешний постиндустриальный амок даст сто очков вперёд самым радикальным философским разочарованиям прошлых времён, вплоть до экзистенциализма, отныне кажущихся нам какими-то игрушечными.

Собственно, творчество Дмитрия Данилова (конечно, я имею ввиду не только нынешнюю новомировскую публикацию, но и "Описание города", а так же, особенно, "Горизонтальное положение", сделанное на материале дневника одного года) обобщает эту западноевропейскую традицию с радикализмом, максимальным для нынешней русской культуры.

Нет ничего печальнее пыльных игрушек, тем более, что история, как бы этого не хотелось Френсису Фукуяме, не останавливается ни на минуту. Некогда элитарная культура французского "нового романа", породившая, казалось бы, совершенно эстетские и солипсистски высоколобые формы "чистой наррации", становится дерюгой и сермягой, из которой состоит уже даже не искусство, но повседневная жизнь "типичного представителя" любого современного общества, где бы он, облучаемый медиа и постоянно бомбардируемый избыточной информацией, не жил.

Так одно накладывается на другое, преобразуясь совершенно уже непредсказуемым каким-то образом. Совсем как в том детском анекдоте про переключение каналов, на одном из которых показывают мульт про Чебурашку, а на другом - фильм "Белое солнце пустыни":

- Мы строили, строили и, наконец, построили!
- Абдула, поджигай!



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза, травелоги
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments