paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневники 1930 - 1944 Анри де Монтерлана ("Издательство Владимир Даль")

То, как устроены дневники Монтерлана (и даже то, что ты, в конечном счёте, напишешь о них) становится понятным уже на первых страницах. Небольшие подборки, сделанные на основе двух десятков тщательно пронумерованных тетрадей, состоят из афоризмов и максим, особого сюжета, на первый взгляд, не составляющих. Цепляя ярлыки своей безаппеляционностью, Монтерлан высказывается на темы жизни и искусства, творчества и политики, добиваясь не связанности, но предельной концентрации "бытийного вещества".

То есть, конечно, со временем, внутренний сюжет, всё-таки, обнаруживается - Монтерлан всё время кружит вокруг одних и тех же тем (цитаты из классиков, творческая и человеческая независимость, похоть и тщательно лелеемая мизантропия, правда, так и не переходящая в отчаянье - Монтерлан любит повторять, что ему нравится <приносит удовлетворение> то, что ему не нравится), поэтому видно, как постепенно юношеская спесь очеловечивается, становится даже едва ли не гуманистически насыщенной.

Монтерлан пестует свою независимость не только от людей, но и собственной писанины, устраняясь сначала из "писательского сообщества" (гонки за славой, положительной репутации, суетливой тщеты "публичного интеллектуала"), а затем и из всех прочих сообществ - культурной элиты, парижских жителей, любвеобильных ходоков, один на один оставаясь с непреходящим экзистенциальным зудом, приведшим его, вместе с нарастающей слепотой, к самоубийству.

То, что Монтерлан, эстет и декадент, обречён - ощущается с самого начала его записок, начатых ещё в Алжире и пышущих "юношеским задором" (читай: похотью, кружащей голову), волнениями рано прочувствованной литераторской славы и постоянного пестования себя, без которого, вроде бы, как нельзя.

Записи этих времен, брызжущие самоуверенностью и всевозможными тщательно скрываемыми комплексами, больше всего напоминают стилистические парадоксы Оскара Уайльда. В них Монтерлан кутается, как в шелка и меха, наводит тень на плетень, бабачит и тычит, намеренно создавая (и последовательно мифологизируя) образ аристократа и наследника блестящих традиций. Во-первых, античного искусства; во-вторых, афористически точной изящной словесности XVII - XVIII века, всех этих Просветителей (масса ссылок на Сен-Симона, Руссо, Вольтера, Монтескье - вплоть до Шатобриана) и Олимпийцев (постоянно думает о дневниках Толстого или цитирует Гёте).




Дневники издательства "Владимир Даль"

Для чтения этого объёмного тома с кремовой обложкой и толстыми страницами, важна сама эта ориентация на жанр короткого высказывания, когда на одной странице, поделенной на афоризмы разной длины и разной степени точности, встречаются периоды, посвящённые самым разным темам.

Читательское сознание устроено таким образом, что переключается не сразу (всегда велика инерция предыдущего абзаца, особенно если в нём заключена какая-то особенно понравившаяся жизнь), но тянется сквозь "уже другую тему" со старым, устаревшим, содержанием, увеличивая количество служебной суггестии.

Тут же ещё всегда не до конца понятно в каком режиме следует потреблять эти текстуальные, как бы сверхплотные сгустки. Том дневников Монтерлана удобно устроен: небольшие тетрадки распадаются на отдельные, обособляемые абзацы, в которых трудно потеряться, но, которые, на самом деле, устраивают читателю постоянный спотыкач, подвергающий сомнению любой из выбранных режимов восприятия.

Это, кстати, понимает и сам Монтерлан: "Когда читаешь одного за другим Ларошфуко, Вовенарга, Шамфора и Жубера, этот поток мыслей переливается словно море, и оставляет в вашем сознании не более того, что могло бы остаться от чтения какого-нибудь сборника занятных историй и остроумных выражений. Наверное, должен быть какой-то особый способ читать максимы: по странице в день, например.

Ларошфуко читаешь с разочарованием, Шамфора - с интересом, Вовенарга со скукой (хотя у него тоже есть проблески); Жубера уже не читаешь.

Писать коротко и ясно
". (108)

Михаил Ямпольский, объясняя функцию титров, разделяющих немые фильмы на "главы", объясняет "принцип покрытия" такого развивающегося на наших глазах титра. Который способен отменить только последующий титр, тогда как всё пространство фильмы, происходящее между двух слоганов "облучено" смыслом предыдущей фразы и находится по его безусловным влиянием.

Но в кино между двумя равнозначными титрами, отменяющими друг друга, находится "визуальная составляющая", тогда как текст, ничего не отменяющий, только и делает, что накапливает дополнительную суггестию (постоянно оборачивающуюся усталостью, которую необходимо сбрасывать, делая перерывы в чтении). Образуя внутри потока стёртых от своей похожести-непохожести фраз, какие-то дополнительные кристаллы понятности и очевидности.

Например, с помощью особенно коротких или наиболее ясных (очевидных) фраз, которые почти всегда обращены вовне ("...никто не смеётся в одиночестве..."): афоризм - почти всегда <социальная> маска, говорящая от имени говорящего ("озвучивающая" его позицию), но не им самим. Отчуждение запускается уже на стадии самого письма, самой рукописной или машинописной фиксации.

"Вскрытием приёма" в этом смысле оказывается тщательно маскируемая гомосексуальность Анри де Монтерлана, о которой в тщательно выверенных дневниках ничего нет. Но на которой весьма настойчиво говорится в послесловии, становящегося для каждого малоизвестного (забытого, недооценённого) автора предисловием.

Скрываемая, потаённая, но, при этом, формообразующая (раз уж речь постоянно идёт о любовных связях, чередующихся с фрагментарными зарисовками нравов "из жизни") страсть, диктующая содержание, вполне усмиряется "нейтральной" (обезличенной, внеэмоциональной) формой отточенного афоризма, то ли оторванного от реальности, то ли вырванного из неё.

Предельная откровенность, касаемая "творческих установок" или "политической позиции" нейтрализуется тем, что не проговорено, объясняя общий механизм того, как и из какой точки делались все эти судьбоносные выговоры. Обращённые вовне, к кому-то Другому, перед которым так важно держать лицо.

И, конечно же, с максимальной полнотой Монтерлан фиксирует свою кочку зрения, рассуждая о другом человеке.

"Плиний Младший и его переписка. Этот dominus scholasticus - господин литератор - был человеком красноречивым, сведущим, поверхностным, общительным, доброжелательным, оптимистичным, обидчивым (он предвкушает, как уничтожит противника своей речью), неутомимым моралистом и резонёром, проводил всё время в трудах и имел много досуга (и какого утончённого досуга!), был всё время на сцене, правда, на крохотной, был тщеславным, как индюк, и до невозможности нелепым. О всех своих щедротах он сообщает нам в переписке, считающейся личной, но предназначенной для широкой публики: завещание Августа дало свои плоды. Описывает свои щедрые дары, затем свои владения, затем свои судебные речи, так что всё время хочется спросить: "Ну, ты уже закончил?" Это отец поддельной переписки, отец фальши, отец лести, отец цветистой чепухи. Он блестящий рассказчик, блестящий автор эпистолярного стиля, блестящий лектор, блестящий адвокат. В общем, пшик. Академик. Не знаю, был ли он отвратителен, но мне он внушает отвращение. Он осыпан милостями, но я бы ему руки не подал.
И тем не менее, читать его надо. Это интересно в плане римской повседневности, в частности в том, что касается его ремесла (адвокат и судья). И есть два замечательных описания извержения Везувия, в котором гибнет его дядя
". (58 - 59)

В этих "записках на манжетах", лично мне, как в случае с дневниками Пьера Дриё Ла Рошеля, было важно поймать ощущение окончательно "не нашего человека" - какого-то особенного, перпендикулярного сознания, созданного внутри совершенно иной культуры, свободной, относительно нашей, русской. С другими табу и возможностями, с иным ландшафтом бытовых и бытийственных интересов. С другой системой внутренних и внешних давлений, диктующих вектора открытости и степени искренности.

Но постепенно, год за годом, отточенность формулировок (которые, зачем-то, хочется выписывать в отдельный файл) падает, размывается. Но не оттого, что Монтерлан исписался или стал "слабее" (что, впрочем, ему бы понравилось), незаметно меняются приоритеты и личные установки. Меньше борзоты и лоска, требующих дополнительных усилий.

Как и в книге дневников Ла Рошеля, поскольку два эти тома предоставляют такую дополнительную опцию, я с особым интересом следил за приближением моего собственного возраста (45 лет), который (помимо других важных ремесленных совпадений, связывающих всех литераторов всех времён и народов в единую экзистенциально-социальную сеть) служит вполне объяснимой границей именно моего восприятия написанного.

Чтобы очередной раз убедиться, что, ну, да, вплотную подошёл (а то и перешёл уже) ту самую условную границу, что делит жизнь каждого конкретного человека на две (хотелось бы, чтобы равные) части. Чем дальше - тем проще ("умный человек избегает драм"), суше, точнее. Уже без претензий, главное - соответствовать самому себе и своему собственному пониманию "важного" и "прекрасного".

Правда, в отличие от своих предшественников, я обладаю дополнительными преимуществами. Я не владею умами современников, поэтому никогда не буду забыт: меня не знают уже сейчас, в условиях тотального текстуального и какого угодно избытка. И я могу не думать о том, какое произвожу впечатление, поскольку это совершенно лишняя, никому не нужная кнопка.

Можно было бы сказать, что это совершенно развязывает мне руки, если бы они и так не были у меня (как любого частного читателя) полностью развязаны.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments