paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Виват, орган!" Концерт к открытию зала органной и камерной музыки "Родина"

Про концерт открытия органного зала следует написать отдельно, чтобы не путать божий дар и яичницу. Он вышел занимательным и многомысленным, собрав весь местный бомонд (однажды подробно мной описанный в романе "Едоки картофеля") и сливки творческих сил "областного промышленного и культурного центра", со всеми его особенностями, как климатическими, так и ментальными.

Ведь, если задуматься, возникновение в Чердачинске органного инструмента, зала и локального органного культа (предмет местной гордости, особое органное движение, обросшее фестивалями и постоянной публикой, наподобие того, как есть в городе и другое массовое музыкальное движение - "Играй, гармонь!"), по факту, совершенно случайное (стоял бесхозный храм с прохудившейся крышей), вышло таким символически мощным, что…

Но, чу. По порядку. Концерт состоял из двух отделений, большая часть его, разумеется, отводилась музыке Баха, но на втором месте, с небольшим отрывом, находится Гендель, что говорит о некоторой репертуарной продвинутости, искушенности (круче бы выглядело только обилие Пёрселла): то есть, конечно, это эмблематично и верно открывать старый-новый орган именно Бахом (ведущая назвала его по простому "Иоганном", без каких бы то ни было "Себастьянов"), но дальше существует несколько репертуарных развилок, которые в концерте и реализовались по полной.

В первом отделении все пьесы исполнялись сугубо органные, хотя и, кроме сольных исполнений, выступали два певца. Органистов тоже было двое - открывал концерт "настоятель" чердачинского органа Владимир Хомяков, культовая в городе величина, застрельщик органного культа и непосредственный спаситель инструмента, без которого его, может быть, теперь и не было.

Сухой, высокий, как Гулливер или Андерсен, Владимир Хомяков исполнил сначала два баховских шедевра, а затем, после арий Генделя, Моцарта и шубертовской "Аве Мария", как это и свойственно аккуратному просветителю, вставил умеренно авангардный опус П. Эбена с вариациями на темы рождественской песни, залакировав "современную музыку" еще двумя опусами Баха. Их, в том числе и эпохальную "Токкату и фугу ре минор" исполнила Лариса Тимшина в большом бальном платье с многочисленными юбками, которые, усевшись за инструмент, исполнительница долго раскладывала, словно стрекозиные крылья. Было видно, что этот перформенс для неё гораздо важнее того, что она играет.



Торжественное открытие органного зала

После певцов и органистов на авансцену вышел Челябинский камерный хор им В.В. Михальченко, продемонстрировав насколько мала сцена нового камерного, по сути, зала. Хор этот я люблю, слушал его неоднократно, когда им дирижировал ещё сам В.В. Михальченко, имя которого коллектив теперь носит.

Отделение вышло очень компактным и быстрым; трамваев, разгоняющихся по большому пробегу улицы Кирова между цирком и мостом, слышно почти не было. А если и было слышно, то примерно так же, как метро в КЗЧ. Зато случился очередной металлургический выброс и в воздухе запахло парикмахерской, проникший в очаг культуры к концу первого действия ощущением какой-то трупной лежалости (сколько живу тут, столько и пытаюсь описать эти запахи, но пока тщетно).

Концерт снимало семь или восемь камер и целый пул фотографов (для города это действительно событие и, несмотря ни на что, "справедливые дни"), из-за чего музыка едва ли не превратилась лишь в повод и пустую формальность. Тем более, что операторше, стоявшей на сцене, передавали команды, звучавшие из наушников с такой силой, что, казалось, долготерпение Хомякова закончится и он прекратит концерт.

Он почти и прекратил. Оторвался от инструмента, несмотря на запись, подошёл к телевизионщице, начал просить её не превращать открытие концертного зала в пустую подачку "местной интеллигенции", типа, хотели формалина? Вот вам пустая, во всех смыслах, формальность "при поддержке Губернатора" (хорошо, что хватило ума не приехать).

Всё победил энтузиазм исполнителей, неподдельный пыл (каждый раз поражаюсь, задетый за живое) чердачинских музыкантов, существующих у нас вопреки логике и здравому смыслу - в режиме перманентного художественного сопротивления обстоятельствам, изничтожающим любую, даже самую маломальскую возможность чего-то непрагматически заряженного.

И тут, надо сказать, случилось почти чудо, потому что после первых двух сольных номеров Хомякова вышел контртенор Сергей Ванин и спел арию Генделя (а во втором отделении еще две генделевских арии) с удивляющей точностью и изяществом - аутентично, как из богатого, костюмного фильма про барочные изящества, с агатово запотевшими хрусталями выверенных интонаций и колоратур.

Дело в том, что в Чердачинском музучилище (ныне, если не ошибаюсь, Академия культуры) есть выдающийся педагог, выковывающий стране одного контротенора за другим. У неё, что ли, специальный класс по выращиванию этих уникальных голосовых орхидей, как это не странно, вырастающих в городе красных труселей в зашкаливающем каком-то, с точки зрения обычной статистике, количестве.

Да, есть такой, никем еще не описанный феномен (я даже фамилию преподавательницы запамятовал), но вот вышел Сергей Ванин, показал класс и мероприятие сразу же превратилось в концерт. Из протокольного оно стало отражающем потребности и сущностно необходимым. Ванин исполнял Генделя как Майкла Наймана, записанного для Питера Гринуэя - точно встав на цыпочки и превратившись в по-берниниевски закрученную фигурку, которую органное звучание не окутывало, но окружало, точно закатывая его (впрочем, как и весь зал) в крафтовую обёрточную бумагу.

И мне нравилось, как Ванина слушали, то ли как заморскую диковину, то ли местную особость, тестируя себя на широту восприятия, вытянув, по-цыплячьи, шеи навстречу его нездешнему Генделю. Но дальше вышла сопрано Наталья Воронкина и запела "Аве Мария" по-русски, видимо для того, чтобы выкрутить ручку сладострастно узнаваемой "духовности" до упора. Но выглядело это так, что своим номером она как бы отменяет Ванина с его патентованным декадентством так, чтобы даже следа никакого от наследника Фаринелли не осталось.

Судя по тому, что эта же певица во втором отделении (но уже с камерным оркестром "Классика") исполнила "Белорусскую польку" Б. Прицкера на мотив "встаньте дети, встаньте в круг…", главным вкусовым провалом концерта, непонятно откуда сюда залетевшим (хотя, конечно же, понятно, как не понять!) все эти репертуарные бриллианты - целиком на совести самой певицы, выглядевшей вопиюще неуместной на общем благочинном фоне. Бедном, но честном.

Второе отделение открыл ещё один приглашённый органист с очередным Бахом (Рубин Адбулин из Уфы), а дальше крохотную авансцену занял камерный ансамбль Адика Абдурахманова, с которым сначала выступил Сергей Ванин. И я вновь пожалел, что это не сольный его концерт. Затем вышла Наталья Воронкина с "Белорусской полькой", которую затем отмачивали скрипичным (двойным) концертом Вивальди (была у меня в детстве такая пластинка с Олегом Крысой) и снова Ваниным.

А дальше все творческие единицы и коллективы (орган и органист, хор и камерный оркестр) объединились в апофеозной генделевской "Алиллуйе" с неизбежными для такой синергии избыточными загибами зашкаливающе громкого звука. Таким образом, концерт, похожий составом и качеством исполнения на Уфимский тракт с колдобинами ("колдоёбинами", как говорят в горнозаводском районе Чердачинской области) состоялся, проделав крутой маршрут от Баха к Генделю.

Когда Ванин исполнял очередной генделевский кунштюк, я подумал, что это пристальное внимание к органу, неожиданное для местных широт, и к барокко, взращенному на руинах феодальной зависимости, как нельзя лучше подходит нутру среднестатистического южно-уральского меломана, застрявшего в умозрительных схемах восприятия "культурного досуга" как обязательного морального императива с полной духовной выкладкой.

Что ж, немного сдержанности и протестантизма нам не помешает. Тем более, что шершавый язык органного плаката как нельзя лучше подходит нынешним временам тотального упрощения и упадка. Органная литература не стесняется пафоса и <буквально>лобовых атак, густо замешенной гуаши (главная техника "сурового стиля" для уральских художников) и широкоформатного фурора - когда инструмент использует все свои мощности, едва-едва не отрываясь от сцены, скрываемой под звуковыми парами, чтобы, подобно ракете-носителю, не умчать в открытый воздух.

Это искусство, простодушное и, одновременно, предельно искушённое (на пластинках моего детства, привезённых из Прибалтики, Бах обязательно чередовался с головоломным скандинавским авангардом), однообразное и многомерное, неожиданно рифмует интимные материи из области чистого духа (в силу своей иероглифичности гораздо более доступные, чем симфонические или камерные сочинения) и осязаемую конкретику густого зимнего вечера в одном, не слишком уютном городе, стремящемся когда-нибудь достичь статуса мегаполиса.

Когда орган ставили, никто не думал, что он приживётся, даст корни и крону. То, что его демонтаж и перенос превратились в дело общественной важности (хотя, казалось бы - что нам до экзотической игрушки, доставаемой на Рождество только раз в году. Если не реже), поднявшее людей - как раз и говорит о каком-то глубинном отклике, затронутом этими трубами.

Мало нам, что ли, других чердачинских труб?! Однако же, только эти гудят экологически и метафизически чисто - как и невеликие, в силу древности своей, Уральские горы. Как наши озёра, мужественно сражающиеся с угрозой постоянного загрязнения кармы.

Как гранатовые гранитовые карьеры, раскиданные по окраинам; похожие на расколотые черепа или же на идеальные декорации к одной старинной комедии Данте.
Tags: Челябинск, концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments