paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Форменное безобразие

Пока дома все спали, по темноте, поехал в лабораторию, кровь сдавать на анализы. Между троллейбусом и маршруткой, выбрал вторую, чтобы быстрее, на голодный желудок, доехать. Но и ещё оттого, возможно, что соскучился по этой тёплой утробе, пропахшей бензином - советскому вертепу, похожему на собачье лежбище, в котором спят, свернувшись друг возле друга, щенки.

У троллейбуса - иной жанр общения с пространством, почти мгновенно заполняющем его салон, точно аквариум, зевающей пустотой. Троллейбус, даже переполненный людьми, почти всегда разрежен - из-за больших, немигающих окон, окантованных гладкой чёрной резиной и проливающих пустоту внутрь себя, за себя, на ребристый пол вагона. Впрочем, неважно. В маршрутке всегда играет глупое радио, передают монетки, взгляды встречаются, ходят по кругу, ведь это не метро.

Московский атмосферный фронт, с кисельной кисеёй, съедающей солнце без остатка (асфальтирующей небо ниже всяких крыш одной, сплошной, линией, ни пресечь, ни пересечь которую не представляется возможным) и даже намёка на остаток, переселился сюда, вместе с хмурью и повышенной метеочувствительностью, размножающейся почкованием где-то в затылке, ищущем опору. Светило, правда, выскакивало пару раз, когда рассвело, заставляя хвататься за фотокамеру как за сердце, но вскоре исчезло. Точно уехало в отпуск.

Живём мы в посёлке, почти на окраине, город начинается примерно остановки через три, после кольца у Мебельной фабрики, которой давно нет - в её цехах пару лет назад открыли гиблый супермаркет, как это принято в Химках у кольцевой; но город из-за этого к нам не приблизился ни на метр. Что гуд, так как местный особенный воздух - рельефный и даже слегка шероховатый как бок каслинского литья начинает утюжить бронхи с того самого момента, как выходишь из салона самолёта на трап.

В этом первом вдохе на родной земле, как в особенном оптическом приборе, умещается вся наша местная жизнь - с её раскавыченными особенностями, гуашевыми реками и разноцветными ветрами, суровым стилем карьерных напластований и прочими напластованиями из улиц и всего, что они в себе заключают, от людей до запахов их квартир.



Наступление лета. Июль, но не жара

Отчего-то все лучшие московские исполнители и музеи приберегают лучшие (= самые интересные) концерты и выставки под конец декабря, когда ни на чём уже основательно сосредоточиться невозможно. Декабрьские вечера нуждаются в повторном посещении - так, после любого вернисажа, нужно обязательно вернуться в опустевшие залы, иначе экспозиция пройдёт мимо.

О, я очень хорошо знаю эту сытую отупелость нервных окончаний, округляющих общение с тем, что находится по ту сторону органов чувств. От декабрьской сверхплотности дервенеешь на глазах. Внутри глаз, желающих не то, что они видят, но простых сущностей, типа чтения перед сном. И чтобы книжка, при этом, была без картинок.

Сменить шило на мыло означает переход в иное агрегатное состояние, нырок из одной воды в другую, причём непонятно где живая вода, а где мёртвая. То есть, чувствуешь разницу и противопоставление, бинарные оппозиции, плюс желание открытости бытия. Разомкнутости его, вот как в троллейбусе, троллейбусной дугой - душкой очёчной упирающей в нёбо.

Тут должен быть переход к основной мысли, но я не могу его придумать. Придётся без перехода, тем более, что внутри-то уже ничего не делится на составляющие, хотя составляющих - две и химсостав у них разный.

Но вот что ещё: заслонённость, заставленность, перегруженность образами меняется на совершеннейшую безОбразность (или, чтобы вышло благозвучнее - дообразность.

БезОбразность, как я понимаю, это и есть несобранность, рассеянность. Отсутствие фокуса, обобщения, газообразное нечто, более похожее на ничего. Точнее, это и есть явленное отрицание, потому что, с одной стороны, оно есть и отрицать его невозможно, но, с другой, недооформленное и, лишённое упаковки, оно вот так и воспринимается - то ли как наполнение бассейна, то ли сам этот бассейн.

Я уже как-то писал, что Чердачинск из тех городов, которые о себе не думают (не могут думать) и сами себя не видят, так как совершенно не заточены (сколько же в этом предложении, уже втором подряд, попёрло отрицалова с частицей "не") ни под само-мета-рефлексию, ни под какие бы то ни было отражательные способности. Почти как чёрные дыры.

Не знаю, отчего это происходит и в чём родовая травма Чердачинской полости ("Эта область в темноводье // - Хляби хлеба, гроз ведро//, Не дворянское угодье - // Океанское ядро…") но жизнь здесь бесследна: стен нет, теней тоже, ничто не экранирует, моментально стираясь как из памяти, так и из любых материальных носителей.

Образ как обоз - он всегда заранее подготовлен, собран, обработан. Собственно, образ и есть обработка беспонтовой хляби, наделение её очевидной структурой. Превращение степи - в поле.

"Я кружил в полях совхозных - // Полон воздуха был рот…" Так как возвращался троллейбусом, смерзался на задней площадке пустого вагона, поскольку сумерки сегодня растянуты на всю горбину оплавленного моросью холма. Только окна в конторах напротив наводят резкость, всё прочее - подёрнуто дымкой свободного исчезновения. И если итальянское сфумато дрожит от избытка, вибрирует, но не пропадает, сфумато уральское фиксирует недопроявленность мира, только-только собирающегося наполниться щедростью нутряной логики.

Пока её нет и окоём, как если выгнутый панорамной съёмкой, стремится центробежно рассыпаться. Причём не на составляющие, поскольку сырое сырьё нечленимо, но сразу же на полуисчезновение, как если то, что скрыто под снегом, подтёрто ластиком (стеркой, резинкой). Оно же, так и не сумевшее сгруппироваться, отползает, рассыпается и исчезает, будто бы его (кого? чего?) и не было вовсе. Не было, а, главное, и не будет, так как развития нет, всё толчётся на одном месте, хотя иди и пойми, что же там, собственно-то, толчётся.

Только города немого // В гололедицу обзор, // Только чайника ночного // Сам с собою разговор…// В гуще воздуха степного // перекличка поездов // Да украинская мова // их растянутых гудков.

Какие-то родственные связи, разорванные на отдельные, не соединяющиеся и несочетаемые чувства. Газеты, сплошь состоящие из кроссвордов, советов садоводам и телепрограммы. Да, и телевизоры, работающие окном за край горизонта, в котором люди с пёсьими голосами говорят на человеческом, казалось бы, языке. И пористый снег, с убористой кожей быстро состаренного апельсина. Сосновые, бобовые и яровые. Дети, которые никогда не вырастут из средней школы. Густая вода. "Волосатые ногти" (название панк-группы местной), хотя, конечно, лучше бы "волосатые зубы", поскольку это пространство пожирает само себя без помощи времени, подменённого полуанонимными людьми, их усилиями; точнее, тем, что возникает из-за их непосредственного физического (другого нет и быть не может) участия. Ведь все мы дышим и прочее, тем самым, меняя что-то в округе, постепенно зарастающей какашками.



Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, брак
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments