paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

«Дневники» Пьера Дриё ла Рошеля (1939 – 1945). "Издательство Владимира Даля"

Каково это читать бесконечно длинную исповедь неприятного человека? Пьер Дриё ла Рошель был, как известно, экзальтированным антисемитом. Страницы его дневников, особенно в первой половине тома, переполнены «ужасными разоблачениями» этой пронырливой и особистой нации, впрочем, постепенно стихающими к концу книги и жизни (Дриё ла Рошель покончил с собой в марте 1945 года, сделав последние записи за пару дней до самоотравления). Меж там, его, любвеобильного <и отнюдь не тайного> эротомана всю жизнь влекли еврейки, которых он сравнивает с проститутками – поскольку ими можно пользоваться без любви; первая жена ла Лошеля была богатой еврейкой, так, что он даже и не скрывает, что его юдофобия носит субъективный, психоаналитический характер.

Идея ла Рошеля о «мировом заговоре жидомассонов» и коренной роли евреев в истории Франции кажется не только смешной и очевидно ограничивающей его сознание (то есть, показывающей насколько говорящий обо всём этом зависит от собственных комплексов и персональных извивов судьбы), но и важной в смысле ввода в особенности ла Рошелевского миропонимания. Антисемитизм, таким образом, оказывается воротами в набор прочих жизненных странностей автора дневника, странного и особенного человека, интересного нам именно этим – то ли своей поперечностью, или же перпендикулярностью.

Фашизм Пьер Дриё ла Рошеля (а он, прежде всего, известен именно этим) оказывается таким же мнимым, декларативным и риторическим, как и его антисемитизм, превращаясь к концу дневникового хронотопа едва ли не в свою противоположность. Как известный друг Германии и поклонник Гитлера (примерно с середины 1942 года начинающий проклинать и Германию и фюрера, радуясь успехам советской армии) Дриё, обладающий связями в оккупационном режиме, способствует освобождению знакомых евреев.

Некогда завороженный силой и мощью немецкого милитаризма (своего бытового и бытийного мазохизма Пьер Дриё ла Рошель тоже не скрывает), к концу войны он думает уже о том, чтобы записаться в компартию. Поскольку привлекательность для него – всегда на стороне того, что сильнее и побеждает. К тому же, Дриё весьма прозорливо (он вообще очень проницателен и большинство из его многочисленных прогнозов осуществились) ставит знак равенства между фашизмом и коммунизмом.

«А сейчас я мог бы так же безраздельно предаться коммунизму, тем паче, что всё, что привлекает меня в фашизме, воспринято коммунизмом: физическая отвага, согласное биение крови в группе, живая иерархия, благородный взаимообмен между слабыми и сильными (слабые в России подавлены, но они там обожают принцип подавления). Это триумф монархии, аристократии в их живых основах, противоположность тому, что мы на Западе понимаем под этими словами и осознанная необходимость полного управления экономикой…» (29. 07.1944)



Дневники издательства "Владимир Даль"

«Русским надо было бы иметь кожу другого цвета. Будь они, к примеру, зеленокожими, всем было бы понятно, что они так же отличаются от нас, как чернокожие или китайцы…» (23.12.1939)

Дневники, которые Пьер Дриё ла Рошель вёл последние годы жизни, сам он считал свидетельством своего писательского поражения. Хотя, параллельно этим тетрадям, Пьер Дриё ла Рошель написал несколько романов, сборников политических статей, пару сборников стихов, пьесы и рассказы, окончательно разочарованный и опустошённый, он видел в дневнике очевидный симптом упадка: «портрет дегенерата и декадента, воспевающего упадок и вырождение…» (08.10.1939).

Денди и сноб, Пьер Дриё ла Рошель описывает продолжение прустовского Парижа, с его салонами и писательскими тёрками (Дриё работает то в важном литературном журнале, то интригует в «Галлимаре», находясь в самом центре культурной жизни), являясь прямой противоположностью (негативом), ну, например, Жоржа Бернаноса, которого ценит предельно высоко. Выше Жида и Мальро, например. Не говоря уже о Жироду. Но чуть меньше, чем Антри де Монтерлана. «Бернанос и Грин – это хорошо, потому что всё происходит в мире, который не поддаётся контролю…» (19.10.1939)

«Меня интересуют только живопись, дома и сады Парижа, книги, международная политика, женское тело, примитивные религии…» (12.01.1940)

Поразительное дело: особенный, перпендикулярный человек больше всего зависит от политики и чужеродных, казалось бы, декаденту и эстету, процессов; постоянно изо дня в день, описывая расстановку сил на геополитической карте Европы и даже всего мира. Пьер Дриё ла Рошель скрупулёзно фиксирует и анализирует все происходящие в «большом мире» военные действия, расположения армий, делает прогнозы, точно играет в шахматы, наблюдая за хаосом перемещений туч мировой истории, творимых на его глазах, как бы со стороны.

«А ведь я переживаю настоящие политические события. Но из-за этого личный дневник становится таким же бессодержательным, как и все другие дневники…» (10.05.1940)

Но в последние годы Пьер Дриё ла Рошель перестаёт интересовать даже политика. Сбежав из Парижа (опасался преследования и мести со стороны Сопротивления), Дриё живёт в маленьком городке и готовится к самоубийству (первая попытка 12 августа 1944 года вышла неудачной) описывая себя, точно персонажа собственного романа, так, как если он уже давным-давно умер. Временами дневники начинают напоминать мемуары, то есть, «последнее прибежище графоманов и борзописцев…» (16.10.1939)

Уже на первой странице этих тетрадей (начатых 09.09.1939 года) Пьер Дриё ла Рошель пишет: «Иные начинают писать дневник, чтобы рассказать, что у них на сердце. Это требует необычайной близости с самим собой, иначе дело обречено на провал, кроме того необходимо владеть искусством изготовления ароматов, извлечения сущностей…»

И дальше, этот, 46-летний человек, мой ровесник, между прочим, меланхолично замечает: «Моё тело так состарилось, что не может более питать моё сердце, по крайней мере в личных отношениях. Теперь оно выходит за грань человеческого, где ему открывается последний союз с миром. О боги, о Бог…»

А дальше – на 600 страницах располагается история жизненного распада, зафиксированного с предельной интеллектуальной чёткостью на протяжении всех этих важных, военных лет, которые Пьер Дриё ла Рошель показывает как бы с другого, непривычного нам, берега. И вовсе не от того, что в конце войны он вступает в фашистскую партию (причём, уже после того, как в ноябре 1942-го (!), пророчески замечает: «Германия погибла. Я надеюсь, что обрету смерть, достойную революционера и реакционера, каковым я являюсь»), просто Вторая мировая для Пьер Дриё ла Рошель является панорамной битвой не столько людей, сколько идей и духов истории, взаимодействующих уже не первое столетье.

Пьер Дриё ла Рошель постоянно говорит о своём сифилисе, импотенции и ишиасе, геморрое и прочих напастях, не уставая следить за битвой титанов, завороженный процессом гибели Европы. Собственно, и Гитлера, надо сказать, он полюбил за его антибуржуазный пафос, поскольку главные враги человечества – не уничтожители евреев, но тупые и полустёртые буржуа, превращающие Францию из некогда передовой страны – в сонный и глухой отстойник Европы.

Не сразу, но уже очень скоро, понимаешь, что развал привычного миропорядка Пьер Дриё ла Рошель воспринимает более чем лично – едва ли не на физиологическом уровне. Из-за чего все эти многочисленные описания одномоментных действий немецких армий на разных фронтах, к которым присоединяются орлы Муссолини, высаживающиеся в Африке, а так же японские милитаристы, рубящиеся с Англией и Америкой (будет ли Сталин захватывать Норвегию? А Швецию? А какова судьба Балкан? Чем ответит Болгария? И так – до бесконечности) начинает восприниматься как репортаж из разлагающихся недр тела самого Дриё.

Вот что важно: инаковость Пьера Дриё ла Рошеля – проявление воли свободного человека, мало зависящего от социума и государства. Не потому, что он весь из себя такой отмороженный, но просто общественная и ментальная ситуация во Франции такова, что твои убеждения – это только твои убеждения; можно исповедовать какие угодно взгляды и при этом не опасаться давления или преследований. Даже в военное время, когда Париж оккупирован, но работают театры и кафе и не тоталитарной тени над всеми участками и проявлениями жизни. То есть, конечно, некоторые могут сказать тебе в лицо презрительное «фе», но только от того, что обладают другими, иными какими-то убеждениями, на основании которых невозможно сделать какие бы то ни было судьбоносные оргвыводы. Тем более, что политическая ситуация текуча и способна меняться.

На первой странице своих дневников Пьер Дриё ла Рошель пишет о стремлении близости и полного совпадения с самим собой (мысль эта затем неоднократно повторяется и в других записях), что мы затем, на протяжении шести неполных лет и наблюдаем. На фоне антифашистского сопротивления, Дриё становится демонстративным парией и изгоем, упиваясь собственным одиночеством – идеальной погодой для того, чтобы а) стать Богом (как Кириллов из «Бесов» Достоевского); б) прервать, наконец, подзатянувшиеся, изматывающие тело и душу, страхи. Ведь тюрьмы Пьер Дриё ла Рошель боится больше, чем смерти.

На самом деле, ни суд, ни тюрьма Пьер Дриё ла Рошель особенно не грозили. Хотя бы оттого, что он, в любой момент, мог свободно выехать в нейтральную Швейцарию, но самовольно порвал загранпаспорт для того, чтобы поглубже загнать себя в «немедленную пропасть», чтобы окончательно пропасть вместе с той цивилизации, к которой чувствовал сословную принадлежность. Хроника последних лет жизни Пьер Дриё ла Рошель важна ещё и потому, что наглядно показывает, как человек становится заложником игр собственного ума, своей запредельной субъективности, выдаваемых органами чувств за единственно возможную реальность. Натуральное такое горе от ума.

И со стороны, видимо, это выглядело весьма логично и естественно – самоубийство одного из самых фашиствующих писателей военной Франции всего за два месяца до капитуляции Третьего Рейха: человек, де, разочаровался в идеалах или же подорвался вместе со своими кумирами. Однако, дневники Пьера Дриё ла Рошеля дают совершенно иную картинку: писатель развивался, во-первых, в соответствии с метафизической логикой текущего момента, последние два года изучая разнообразных мистиков и заново перечитывая классику мировой философии (одна из последних записей его дневника тянет на конспект весьма оригинального учебника истории человеческой мысли). Во-вторых, в одичании этом всё более и более совпадая с самим собой. И, тем самым, приближая себя к точке смерти, в которой Пьер Дриё ла Рошель, наконец, сближается с самим собой окончательно и бесповоротно.

Интересно следить, как мысли о смерти возникают у Дриё сначала отдалёнными раскатами грома, чуть позже захватывают всё его существо и становятся едва ли не ежедневными, потом, после увлечения восточной мистикой, отступают, чтобы вернуться с новой силой после того, как мистический интерес оказывается тоже исчерпан.

После конца дневника, совпадающего с концом жизни Пьера Дриё ла Рошеля, издателями опубликовано четыре дополнения, как бы продолживших его посмертное существование. Потому что сначала ты доходишь до логического финала, после чего перелистываешь последнюю страницу и начинаешь читать, во-первых, очередной подробный анализ геополитической ситуации (дневник кончается 12-м марта, а здесь встречаются и записи от 13-го) – «...да, безусловно Гитлер виновен не меньше, чем Черчилль…».
Во-вторых, «Сокровенную исповедь», объясняющую постоянное, тайное, с семилетнего возраста, влечение Дриё к смерти – один из самых захватывающих в истории мировой культуры монологов о разрушительной силе Танатоса. «Ещё раза два или три я хотел покончить с жизнью из-за каких-то совершенно ничтожных унижений. От повторений мысль о самоубийстве постепенно притуплялась, становилась чем-то банальным. Ничего хорошего нет в том, что свыкаешься со своими чувствами; они растворяются в грязноватом всеохватном потоке нашего существа, становятся совершенной пошлостью…»
В-третьих, это воображаемая речь на воображаемом суде, где Пьера Дриё ла Рошеля судят как видного коллаборациониста: «Я горжусь, что принадлежу к таким интеллектуалам. Впоследствии над нами склонятся, чтобы услышать голос, отличный от голоса толпы», причём, в конечном итоге, Дриё сам для себя требует смертной казни. И, в-четвёртых, это предсмертное письмо младшему брату, полное нежности и даже нескрываемой любви.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments