paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Сьюзен Сонтаг "Сознание, прикованное к плоти". Дневники и записные книжки 1964 - 1980. Ad marginem

Записные книжки Зонтаг провоцируют особый тип чтения, наблюдающего за собой. Полностью погрузиться в чужие интеллектуальные штудии, коими переполнены страницы сборника, невозможно: выписки и конспекты Зонтаг, из которых том, выпущенный в Ad margimen, состоит из едва ли не на половину – исключительно рабочего (служебного) свойства. Это как бы заметки на полях прочитанного или пойманного умом, заготовки для будущих текстов, которые становятся совершенно бесполезными после того, как острота момента пережита и предельно насыщенный интеллектуальный процесс ушёл куда-то дальше.
Так армия оставляет опустошённые города; так время вымывает из интерьеров не только предметы обстановки, картины и мебель, но даже смывает фрески.

Фрагменты эти – афоризмы, выписки, личинки концептов, некоторые из них развёрнуты в мыслительные цепочки, другие так и оставлены без продолжения, отрывочные и ни к чему формально не привязанные, можно учитывать в поисках собственной поживы (попадёт в то, что ты сам сформулировал или знаешь – или не попадёт), а можно воспринимать как метареалистические стихи, строфы которых, вещь-в-себе, способны принимать самые разные толкования. Чтению такая подбоченившаяся замкнутость не помеха, но инерцию восприятия, тем не менее, они постоянно гасят – когда рядом стоящие абзацы относятся к разным темам, сложно нестись сквозь них как на перекладных.
Каждая из таких записей требует остановки и фиксации – так обсасываются кости, вытащенные из тарелки наваристого супа.

Ведь ты же думаешь и живёшь не так, как она, поэтому то, что кажется Зонтаг важным и остроумным, пробегается читателем с полнейшим равнодушием. И наоборот – там, где Зонтаг касается каких-то периферийных для себя тем, ты обмираешь в желании продолжения. Или хотя бы уточнения. Поскольку эти записи рабочие (разминочные), то они, по определению, не обладают статусом истины в последней инстанции и даже знания, окончательно укоренённого в авторе.
Нам даже не говорят – будут ли эти задумки и выписки востребованы дальше или же останутся в груде разрозненных листочков, из-за чего, обрабатывая чужие записи, лишённые статуса, включаешь двойное внимание.



Знойная Зонтаг

Зонтаг же всё время читает, смотрит, разговаривает, думает. Работа не оставляёт её, помогая «залечить душевные раны», преодолеть невроз и многочисленные комплексы; интеллектуальное развитие, смотрящее в разные стороны света, всевозможные сферы человеческой и культурной деятельности, не останавливается ни на минуту. А в моменты психологических кризисов удваивается, а то и утраивается, превращаясь в беспощадный самоанализ.

Разбор собственных полётов, отношения с матерью и нечуткими возлюбленными составляют другую часть дневников и записных книжек, вошедших во второй том записей за 1964 – 1980-ый годы: все они исписаны зрелым человеком 32 – 47 лет. В пик творческой и какой угодно активности. Время от времени, расставаясь с очередной подругой, Зонтаг страдает и мучается. И тогда дискретные периоды выписок и конспектов меняются на сплошной, многостраничный членораздельный вой самоанализа, способный если не заглушить, то, хотя бы, притупить боль потери и неоправданных надежд.

Периоды «бреда любовного очарования» чередуются у Зонтаг с «блудом труда», придавая книге особый ритм и даже некую физиологию, подобие дыхания: обрывочные «заметки на полях» уступают место периодам «густой прозы», чтобы затем, когда кризис прошёл и Зонтаг вернулась в рабочую норму, в книгу вернулась бы прежняя дискретность.

Ауторефлексия расползается на десятки страниц, превращая книгу в подобие биографического романа – и тут снова невозможно окончательно погрузиться в чужой сон, каким бы изысканным и точным он не был. Всё дело – в неповторимом рисунке судьбы, который Зонтаг, с присущей ей дотошностью, крутит-вертит, дополняет догадками или разгадывает. Читаешь и принимаешь к сведению, поскольку у тебя же всё обстоит совершенно иначе, но – да, принимаешь к сведению, отдаёшь должное. Интересно покопаться в чужой изнанке с безопасной дистанции; важно расширить инструментарий собственного анализа, своих текстуальных и творческих подходов. Тем более, что рефлексия Зонтаг зело заразительна, невозможно, порой, не поддаться её напору.

В первом, юношеском, томе дневников, эти порывы были ещё жестче и беспощаднее (трогательнее и открытей). С возрастом, Зонтаг, подобно любому из нас, обрастает буферными зонами и спасительными плавсредствами, позволяющими держаться на плаву, секретиками и отвлекаловочками. Зонтаг пишет книги, романы и статьи, эссе и рассказы, а ещё снимает фильмы, интересуется театром, разговаривает с художниками (многое из этих бесед она записывает, чтобы постараться удержать в памяти) и, разумеется, путешествует.

В Японию и в Китай, в Польшу и во Вьетнам, а ещё, едва ли не ежегодно, в Венецию, в Париж, в Лондон. И тогда к самокопаниям и «щедротам большого каталога» добавляются травеложные элементы, отрывочные, но эффектные. Эффективные, если учесть, что на их базе издано несколько важных автору книг. Так, таким образом, в разнобой сборника вплетается ещё один немаловажный дискурс, из-за чего читать дневники Зонтаг, постоянно переключающиеся из одного агрегатного состояния в другое, становится ещё интереснее.

А чуть после, оказываясь примерно посредине этого объёмного, похожего на блокнот, тома, замечаешь, что тревоги и напасти, неуверенность и сомнения будто бы оставили Зонтаг, освободив все её мощности для беспрецедентного творческого полёта. Том, начинавшийся с муки и перемалывания умозрительных костей, дошёл до точки зрелости, когда зыбь и зябь остались позади. А впереди, как она сама замечает, десять самых интересных лет.

Случайное это совпадение или нет, но новый, «безусловный» период в её жизни совпадает с знакомством и дружбой с Иосифом Бродским. Его она фиксирует и цитирует больше, чем кого бы то ни было. Больше даже, чем Джаспера Джонса, оказавшего на неё максимально благотворное влияние при входе в годы второго тома. Начиная с 1976 года, встреч с Бродским в Венеции (и, между прочим, после первой онкологической операции) текстуальное бытие Зонтаг (понятно, что оно не совпадает с реалом, являясь выжимкой, квинтэссенцией интеллектуальных занятий, о чём в предисловии упоминает сын Зонтаг Дэвид Рифф: «В некотором смысле это создаёт превратное впечатление о моей матери, ведь она склонна была писать в дневник, в первую очередь, в пору несчастья и гораздо меньше обращалась к нему, если всё у неё было в порядке…») становится особенно плотным, собранным. Поступательным, без каких бы то ни было раскачек и поворотов назад.

Трезвая интеллектуальная дружба с Бродским, разговор на равных, придаёт Зонтаг удивительное ускорение – с его помощью Зонтаг находит ответы на многие вопросы и новые интересы: видно же, как в блокнотах её возникают Мандельштам и Ахматова, Пастернак и Цветаева, Солженицын и Синявский, Эйзенштейн и Хейфиц. Татлин и даже Филонов. «У Латинской Америки трагическая история, как и у России. Диктатор и т.д. Литература, которая корчится…» (442) Через эти неформальные заметки непубличной речи, кое-что новое узнаешь, кстати, и о самом Иосифе Александровиче, оправдывающем репрессии иранского шаха или бросающего через плечо: «Если хотите, чтобы вас цитировали, не цитируйте сами» (446)

Второй том записей и выписок Зонтаг («на облаке ж увидел я концовку…») обрывается парой абзацев о балете и исчерпанности коммунистического обаяния, едва ли не на полуслове, так как будет, вероятно, и третий том последних двадцати четырёх лет жизни.
Роман воспитания (1947 - 1963, часть первая) и роман карьеры, а так же интеллектуальной одиссеи (1964 – 1980, часть вторая) сменяется на книгу опыта, покоя, любви и умирания – в отличие от Сюзан Зонтаг мы-то знаем чем всё закончится, как и когда она уйдёт. О ней знаем, но не о себе.

Locations of visitors to this page


1964 – Страсти по Ирэн. Наброски о кэмпе. Живопись.
1965 – Музыка. Изобретение романа (сюжет, герой). В Танжере у Боулза (образцовый травелог)
1966 – Поездки. Роман. Теория безумия. Лондон. Театр. Гротовский, Брук.
1967 – Самоанализ. Отношения с матерью и Ирэн, детство, одиночество, гомосексуальность.
1968 – Поездка во Вьетнам.
1969 – Всего две странички политических цитат и всё.
1970 – Карлотта. Кино. Швеция.
1971 – Кризис неписания. Кино.
1972 – План поездки в Китай. План романа о брате дауна.
1973 – Поездка в Китай. Рассказы.
1974 – Три странички мыслей о смерти и вс1.
1975 – Фашизм, модернизм, ар-нуво.
1976 – Знакомство с Бродским. Онкология. Упоминание «постмодернизма».
1977 – Бродский, Венеция.
1978 –Венеция, Вагнер, Байрет.
1979 – Писательство.
1980 – Канетти. Дневники и афоризмы. Писательство.

Заметки про первую (юношескую) часть дневников: http://paslen.livejournal.com/1816280.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments