paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Открытая дневная репетиция "Бах-ансамбля" Гельмута Риллинга в КЗЧ. Физиология оркестра

Костя Львов вытащил на дневную (начало в 11.00) открытую репетицию «Страстей по Матфею». Утреннее звучание действует как утренний кофе (так отличаясь от вечернего чая с темнотой за окном), поэтому я и поехал в полуденный КЗЧ. Тем более, что в последнее время заметил за собой куриную слепоту неохоты – любое вечернее мероприятие (особенно, если концерт) даётся мне с усилием. Заставить себя пойти на него сложно. Проблема не в выйти из дому (с этим вопросов нет), но в сломе графика дня, после которого восстанавливаешься. Проблема в отвлечении, в не-рабочем перерыве, нуждающемся в перенастройке эквалайзера.

Чем глубже погружаешься под воду – тем болезненнее даётся всплытие, а с утра и капельдинеры ещё совсем гибкие, и публика подбирается неслучайная. С ажитацией (билеты на вечер проданы). Фойе освещено лишь наполовину. Киоски с книгами и компакт-дисками стоят закрытыми (хотя буфет уже работает). Свет в переполненном зале (на репетицию продавали билеты по 500 руб и были заполнены даже балконы) не потушили. Дирижёр и руководитель «Бах-ансамбля» Гельмут Риллинг был в клетчатой рубашке, со спины, седыми вихрами, идеально напоминая Александра Константиновича Жолковского. Немецкие музыканты и наши хористы были в разномастной гражданке, что, странным образом, влияло на характер музыки.

Обычно исполнители одеты одинаково, из-за чего и кажутся солдатами, больше функциями, чем отдельными людьми. Отличаются они лишь лицами, из-за этого напоминающими (служащими) <музыкальными> инструментами, тогда как всё остальное «хозяйство» их скотомизируется, расплываясь в единое коллективное тело. Сегодня музыканты казались «шумною толпой», каждый сам по себе – и всяк на особицу. Что, впрочем, не особенно способствовало дальнейшей их индивидуализации. Как раз наоборот: перестав ощущаться чем-то цельным, рассыпавшись на атомы, напоминая людей на перроне станции метро «Маяковская», расположенной как раз под Филармонией, все они казались меньше себя самих. Самостираясь с помощью друг друга.

Когда с ёлки снимают игрушки, она кажется голой. Люди на сцене, но в повседневной одежде, обнажили не себя, но «физиологию оркестра». Машинерию часового механизма. Вдруг, как в позднем осеннем лесу, стало видно насколько концертная деятельность – сложный, взаимозависимый механизм, нуждающийся в тщательной проработке всех составляющих. И какая это покорная, сознательная работа, в которой, условно говоря, ожидание своей очереди не менее важно, чем точное попадание в образ.



Пергам у Штиглица

Когда певицы, лишённые привычных вечерних бутафорских платьев, превращающих их в абстрактные цветовые пятна, мгновенно и даже с опережением на полсекунды реагируют на распоряжения дирижёра, экономя не только всеобщее время, но и общие усилия. Вступая или замолкая (ближе к центру находятся) быстрей оркестрантов. С каким же тактом и профессионализмом все делают свою работу, понимая как важно правильно взаимодействовать, не тянуть одеяло на себя, сохраняя, при этом, придавленную, но не подавленную индивидуальность.
Я вдруг увидел, как оркестранты реагируют на звонки мобильных в зале и на движенья соседей (мальчиков из детского хора), как пьют воду или ждут команды худрука. Как если я не видел всего этого раньше. Я заметил потешное противоборство баритона с клавиром, похожим на планшет, и баса, которым не хватало места на авансцене, или то, как сопрано и меццо-сопрано почти не общаются друг с другом, смотрят в разные стороны. Второго баса не было, его, как и реплики свидетелей, служанок, разных, там, второстепенных персонажей подавали солисты из хора. Время от времени их выкликали из хорошо темперированной толпы то слева, то справа, из-за чего в какой-то момент начало казаться, что вызвать для небольшого персонального выступления можно любого.

Лев Конторович, руководитель Академического Большого хора «Мастера хорового пения» Российского государственного музыкального телерадиоцентра, ассистировавший Риллингу и доносивший (переводивший) его реплики хористам, сразу предупредил собравшихся: мы присутствуем не на генеральном прогоне от начала и до конца, но именно на репетиции. Сводящей усилия разных коллективов в единое целое, приспосабливаемое к акустическим особенностям конкретного зала. Именно поэтому максимальное внимание уделялось не отработке пассажей, концептуально выверенных заранее, но уточнению мест солистов и некоторых особенностей расположения хора. Что позволяло давать музыкальные куски приятной длительности, хотя редко какие из них Риллинг доводил до конца.

Маэстро вызывал фрагменты сложных взаимодействий и стыков, начинал с середины и обрывал эпизоды, объясняя в паузах между ними, какого именно эффекта хочет добиться. Из-за чего куски концентрированной музыкальной плоти, мгновенно вскипающие и разворачивающиеся во всю мощь своей широкоформатной силы (хотя, понятное дело, певцы экономили силы для вечернего выступления и работали не в полную мощь, а некоторых из них и вовсе заменяли русские хористы) тут же, точно с таким же мгновенным волшебством, сворачивались в точку и исчезали.

Схожим образом нас волнуют древние мраморы, недостатки сохранности которых входят в обязательное условие эстетического удовлетворения. Больше всего такие отрывки напоминают Пергамский алтарь, состояние которого позволяет получить представление о целом, хотя теперь кажется, что Боги, ведущие борьбу с гигантами, больше всего хотят теперь слиться с фоном, раствориться в пористом мраморе подложки, более не выступая самостоятельными боками наружу.

Репетиция шла около двух часов с паузами и объяснениями. Сначала прошли два номера с участием детского хора мальчиков, чтоб поскорей отпустить их с левых полатей. Затем отрабатывали хоровые номера и вступления некоторых солистов. Шли не по порядку, но, точно подключив функцию цифрового проигрывателя, позволяющего перемешивать композиции в произвольном режиме. Таким образом, постоянно включая режим вскрытие приёма.

Баховские «Страсти по Матфею» хоть и идут почти три часа (позволяя памяти окопаться в чреде номеров, слегка подзабыв, что было раньше) заезжены восприятием до состояния частокола. Чаще всего эта оратория исключительного качества воспринимается через чреду постоянно сменяемых мизансцен, похожих уже даже не на оперу, но именно что на музыкальный балет. Подорватому восприятию важна постоянная смена агрегатных состояний на сцене, жонглирующая попеременными выступлениями хоров, выходом солистов, аккомпанементом камерного состава, уступающего место то органу, то сольным номерам (например, альта), сменой солистов, поющих то вместе, то врозь, а то попеременно. Но никогда – так, как сегодня: частями, перемешанными, но не взбитыми. И даже частями частей.

Звучание свёртывалось и развёртывалось, воспринималка мгновенно подключалась к току, реагируя на раздражитель с готовностью эрогенной зоны. Хотя ударных номеров «Страстей» в этот раз и не прозвучало, а разрывы в исполнении не давали накопиться статике напряжения, как это бывает при классическом исполнении. Но душа всё равно отзывалась, едва ли не на рефлекторном уровне. Дублируя движения на сцене, точно, ну, да, ты был включён в процесс и был ещё одним участником многосоставной цепочки. Как в самом начале репетиции, когда дети еще участвовали, забавно вышло: Риллинг сделал замечание мальчикам, переводчик его выслушал, затем обернулся к полатям и, снизу вверх, начал кричать им туда, что там от них требуется, после чего уже руководитель детского хора горизонтально перевёл на доступный ребятам язык то, что услышал от переводчика.

Именно здесь, обновив впечатление от давно существующей музыки, из которой давно состоишь как из воды, я вдруг понял, что она мне напоминает – каждый отдельный эпизод оратории это же, каждый раз, один локальный Байконур, запускающий в космос ракету. История запусков. Хроника отрывов от земли, сначала сгущающихся в непроницаемое облако огня, пыли, газа и топлива; затем рассасывающихся в струение тысячи атмосфер. Когда хоры вступают друг за дружкой, как бы разводя космодромные опоры в стороны; когда солисты сопровождают полёт голосовой траекторией, а оркестранты помогают отработанным ступеням, толкающим ракету куда-то дальше, ввысь, отвалиться и мгновенно исчезнуть. Но лишь для того, чтобы в следующую секунду проявиться с новым узором траектории и на новой, очередной-неочевидной, высоте.

Собственно, поэтому «Страсти» так захватывают и увлекают в каждом своём движении – все 78 номеров образуют путь, раскладываемый на стадии горения разной степени яркости, хотя, разумеется, самые эффектные номера – это пуск и приземление. Но их сегодня не было, поэтому на первый план выступили другие части траектории, обычно оказывающиеся в солнечной тени.

Между прочим, в метро, пока ехал, я сделал в Еvernote такую запись: «Почему не запоминаются мысли, возникающие при засыпании? Каждый раз (едва ли не каждую ночь) поражаешься их свежести и остроумию, но утром их уже не помнишь, какими исключительно важными они бы не были. А всё от того, что поленился (точнее, не пересилил сон), и не записал. А не записал оттого, что (это-то, как раз, ты помнишь) они для тебя настолько естественны и очевидны, что забыть их попросту невозможно. Но, тем не менее…

Очевидное (то, что по умолчанию и воспринимается как самость, не нуждающаяся в переводе с внутреннего языка-без-языка на общечеловеческий, из букв состоящий) слито с тобой до полного неразличения. Засыпание запускает механизм отстранения, из-за чего очевидные, самособойные мысли вдруг начинают быть заметными как никогда раньше. Ведь до этого они были прозрачными, потому, что были тобой, а когда засыпаешь, то
…»

Но тут мне пришлось прерваться, так как я добрался до своей остановки.

Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, концерты, сны, физиология музыки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments