paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

«Труды и дни Свистонова» Константина Вагинова

Небольшой роман выпущенный через год после «Козлиной песни» оказывается развёрнутым комментарием к ней и манифестом «творческого метода», показывающим как Вагинов конструирует свои тексты, из какого сора и на каких технических основаниях собирает персонажей и обстоятельства.

Писатель Свистонов пишет роман, в который мечтают попасть многие из окружающих его людей. Поначалу дело идёт туго, так как Свистонов читает (точнее, просит почитать вслух свою жену) коллекцию газетных заметок, из которых черпает не только сюжеты, но и интонацию. Переписывая многие из них своими словами – причём Вагинов наглядно, публикуя встык «оригинал» и «переделку» демонстрирует как это происходит, попутно язвя бездарного автора за плагиат.

Вскоре, впрочем, ситуация выравнивается, когда Свистонов «выходит в народ» и начинает списывать персонажей с людей, охотно идущих ему навстречу. Причём, во всех смыслах: раскрывают ему свои тайны и подспудные мотивы, над которыми романист глумится и куражится.

Разумеется, ознакомившись с рукописью, многие ужасаются тому, что сотворил Свистонов – но даже не карикатурностью своей, а тем, что жизнь, оказывается, можно отъять как аромат в фильме «Парфюмер» и пришпилить, точно бабочку, в кляссер.



Неброский уют

Там, если следовать демонстративно прямой, прямолинейной логике Вагинова, выставленной наружу тотальным «вскрытием приёма», причём на всех уровнях, всё очень просто – жизнь перетекает в искусство, которое важнее жизни.

Но весь интерес от «Трудов и дней» возникает при сравнении его с предыдущей книгой, более детальной и вычурной, более выстроенной и продуманной. Гораздо более барочно изысканной. Причём в «Козлиной песни» получалось всё настолько легко и естественно (почти как дыхание, де, ну, вот, такой вот заморочено-вымороченный человек, ещё один из кружка Кузьмина, попутчик «Серапионовых», декадент per se), что казалось – весь Вагинов такой.

Ан нет: «Труды и дни Свистонова» сшиты из более цельных и грубой фактуры кусков, без этой постоянно переменчивой погоды оптики и чередования планов, крупных, максимально укрупнённых, панорамных или совсем уже остановившихся, но почти никогда не дробных.

«Токсовские возвышенности превращались в живые человеческие горы, и плакаты тогда, колеблемые ветром, казались знамёнами и штандартами и горели на солнце своими белыми, жёлтыми, чёрными, золотыми буквами…», 238

Нарративный ландшафт тут иной, холмисто-плавный, против городского, постоянно изменчивого (в Зиммелевском духе) и ни на минуту не останавливающегося: сама длительность рассказа, предполагающего более очевидные следствия, чем в первой книге, «вынуждает» Вагинова к совершенно иному фабульному синтаксису, более разреженному и спокойному. К иной степени насыщенности иронией и деталями.

Это почти другого автора текст. Или пример быстрой, скачкообразной эволюции, заставляющей ещё более внимательно отнестись к третьему роману из сборника «Забытой книги», которую, впрочем, я буду читать после Добычина, так как у меня только что (покуда списывал цитату) треснул плохо склеенный перестроечный сборник и нужно подождать, пока клей высохнет.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments