paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Переписка Анны Ахматовой

Самое интересное в эпистолярном разделе второго тома собрания сочинений Ахматовой (письма занимают в нём меньше ста страниц) – длина и полнота (откровенность, открытость) некоторых из этих самых писем, расположенных в самом начале и в самом конце подборки.

Самыми объёмными оказываются «юношеские» письма (Сергею фон Штейну и Николаю Гумилёву, из тех, что остались) и «старческие» (самые интересные здесь адресованы Иосифу Бродскому и американскому поэту Алексису Ранниту), между ними – едва ли не выжженная пустыня записок и телеграмм.

По всему видно, что бумаге Ахматова доверяла и в трудные годы социалистической паранойи (военного коммунизма – НЭПа - коллективизации – индустриализации - репрессий) лишний раз против себя не свидетельствовала. Мало ли что.

Поэтому в «срединных» документах (примерно с начала 20-х годов, когда погиб Гумилёв) и вплоть до оттепели, беглых, однострочных, так похожих на обрывки и недописанные стихи второго тома («Из неоконченного и забытого») так же много намёков и умолчаний, как в рифмованном и нерифмованном.

Хотел написать, что письма Ахматовой – документ больше исторической, чем художественной важности, указывающий на то, как и под каким прессом люди жили, но, нет, же: творчество этих людей ведь и было обраткой, «ответом» на давление.

Так что эти клочки – идеальная перемычка между жизнью и творчеством, обращённая к таким же, как она, всепонимающим и гонимым. Возможно, поэтому, во втором из двух писем к Борису Пастернаку, она замечает: «Вот таким коротким стало, оно это письмо, которое я мысленно пишу Вам с первого дня моего приезда в Москву. Вы – мастер эпистолярного стиля – и не осуждайте меня, ведь я же не пишу никому и никогда…» (29.11.1952)



Неброский уют

Первые письма Ахматовой (Сергею фон Штейну) – смешные, неопытные, нелепые, похожие на речь зощенковских персонажей, в этом смысле их можно цитировать от начала до конца.

И тут, прежде всего, думаешь о том, что было дальше: то ли жизнь облекла всю эту вопиющую наивность в свою прямую статуарную противоположность, то ли жизнь просто продолжала работу по обработке образа, изначально не совпадавшего с тем, что внутри.

Поскольку лично я с Ахматовой знаком не был и на себе влияния флюидов не испытывал, то у меня не может быть законченного мнения о её личности.

Слишком уж я тут зависим от свидетелей и свидетельств. И когда они симпатичные, то мне Ахматова нравится, а когда не имеют даже отрицательного обаяния – часть отношения к ним автоматически переносится и на ААА.

Важнее то, что остались стихи, к которым вполне применимо замечание Б. Беренсона об «осязательной ценности», которое он, правда, применял к итальянским живописцам, а не русским поэтам.

Тем не менее, пытаясь вывести закономерности из воздействия на нас картин и фресок, влияющих своими техническими особенностями, заложенными в них авторами, Беренсон, так или иначе, открыл универсальный подход для описания произведений искусства – ту самую объёмную трёхмерность, что выкликается в зрителе или слушателе точным композиционным (интонационным, смысловым, ситуационным) попаданием. Отныне кажущимся единственно возможным.

Ахматова так «много на себя брала», вероятно, оттого, что знала за собой это волшебное свойство подбирать самые правильные ключи да отмычки, почти сразу становящиеся явлениями не человеческого труда, но равнодушной природы.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments