paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Рассказы о Анне Ахматовой» Анатолия Наймана


Книга Наймана – не столько «рассказы» об Анне Ахматовой, сколько «рассуждения» о неё и её времени, внутрь которых вкраплены отдельные фразы её, случаи из её жизни, а так же письма, написанные автору. Очень часто цитируются другие источники (особенно трехтомник Чуковской), ахматовские «пластинки».

«Пластинками она называла особый жанр устного рассказа, обкатанного на многих слушателях, с раз навсегда выверенными деталями, поворотами и острыми местами, и вместе с тем хранящего – в интонации, в соотнесённости с сиюминутными обстоятельствами – свою импровизационную первооснову. «Я вам ещё не ставила пластинку про Бальмонта?.. про Достоевского?.. про паровозные искры?» - дальше следовал блестящий короткий этюд, живой анекдот наподобие пушкинских table-talk c афоризмом, применимым и применявшимся впоследствии к сходным или обработанным ситуациям. Будучи записанными ею – а большинство она записала, - они приобретали внушительность, непреложность, зато, как мне кажется, теряли непосредственность…»

«Зато, как мне кажется» - приходится принимать на веру, поскольку Найман, в отличие от нас, непосредственный свидетель пластинок и всего другого, поди, проверь, что приобретали устные разговоры при записи, а что, напротив, теряли…

Поэтому, всё это пишет не робкий Иоганн Петер Эккерман в прихожей всемирного гения, и даже не «товарищ по несчастью», Лидия Корнеевна Чуковская, извлекающая из своего обширного, но всеобъемлющего дневника эпизоды, связанные с Анной Андреевной, тут другое – здесь звезда со звездою говорит.

Примерно так же построены воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам, использующей события и тексты мужа для своих многостраничных выкладок.

Использует, впрочем, заслуженно, сохранив стихи Мандельштама, пронеся их сквозь самые жуткие годы в памяти своей, после сталинщины предав бумаге и, таким образом, став соавтором великого поэта.

Кроме того, Надежда Яковлевна и сама по себе была человеком незаурядным, эффектно и глубоко мыслящим, чьи выводы безусловны и точно выбиты в камне, а интонации прилипчивы и растиражированы.

Читая книгу Наймана (правда, в «журнальном варианте») я, кстати, или, точнее, не кстати, постоянно слышал эти самые интонации Надежды Яковлевны, чью книгу впервые я услышал именно по радио, в исполнении Жанны Владимирской.

Точно она по схожим лекалам сделана, хотя у Мандельштам повествование идёт по хронологии, а у Наймана кучкуется вокруг отдельных тем.




Неброский уют

Ахматова и переводы. Ахматова и её поездка в Италию. Ахматова и Москва. Ахматова и православие (и шире – христианство). Юмор Ахматовой. Ахматова и Чехов. И Бродский (Шекспир, Пастернак). Странности Ахматовой и т.д.

Совершенно свободная импровизация задаётся на определённую тему, но затрагивает гораздо больше предметов, объектов и людей; возможно, поэтому главы никак не обозначены и льются как разговор между своими.

Интересно, конечно, насколько «Вторая книга» (1966) повлияла на то, что Найман сделал десятилетиями позже (1986 – 1987). При этом, весьма ревностно относясь к тому, что было сделано вдовой Мандельштама. Посвящая ей весьма прочувствованный абзац, очевидно отдающий самохарактеристикой:

«После смерти Ахматовой Надежда Яковлевна написала и издала «Вторую книгу». Главный её приём – тонкое, хорошо дозированное растворение в правде неправды, часто на уровне грамматики, когда нет способа выковырять злокачественную молекулу без ущерба для ткани. Где-то между прочим и как бы не всерьёз говорится, скорей даже роняется: «дурень Булгаков» - а далее следуют выкладки, не бесспорные, но и не поддающиеся логическому опровержению, однако, теряющие всякий смысл, если Булгаков не дурень. Ахматова представлена капризной, потерявшей чувство реальности старухой. Тут правда только – старуха, остальное возможно в результате фраз типа: «В ответ на слова Ахматовой я только рассмеялась» - вещи невероятные при бывшей в действительности иерархии отношений. Мне кажется, что начав со снижения «бытом» образов Мандельштама и Ахматовой, Надежда Яковлевна в последние годы искренне верила, что превосходила обоих умом и не много уступала, если вообще уступала талантом. Возможно, ей нужна была такая компенсация за боль, ужас, унижения прежней жизни…»

Знаёт, о чём пишет. После смерти обоих. Остаётся только догадываться, что, какие чувства компенсировал сам Найман, используя имя Ахматовой для мелкого сведения счётов.

«Она была невысокого мнения об эстрадной поэзии конца 50-х – начала 60-х годов. При этом качество стихов, как я заметил, играло не главную роль, она могла простить ложную находку, если видела за ней честные поиски. Неприемлемым был в первую очередь душевный строй их авторов, моральные принципы, соотносимые лишь с сиюминутной реальностью, испорченный вкус».

Неоднократно достаётся Евтушенко, через губу упоминается Вознесенский, но многие задетые поэты и вовсе остаются неназванными: подобно дотошному аптекарю, Найман взвешивает репутации на одному ему понятных весах, удостаивая титулов, типа – «входивший тогда в моду поэт» или «модный в то время ленинградский поэт»…

Зато неожиданно много о Бродском. Детально (более чем) описывается одна и другая поездка Наймана к нему в ссылку, хотя, казалось бы, книга называется «Рассказы о Анне Ахматовой». Но свободная композиция позволяет поэту заходить куда угодно. Понятно, что про Бродского интересно и что о нём много говорилось в Ахматовском кругу, но почему мне кажется, что дело не только в этом?

Прочитав «журнальный вариант», не кидаешься в поисках книжной версии – вроде бы, всё уже и так понятно, записи Чуковской можно прочитать и у Чуковской, рассказчик же не кажется самодостаточно интересным (а его рассказ особенно обаятельным) для того, чтобы хотелось вдаваться в дополнительные детали.

Не покидает ощущение, что текст затеян для чего-то невысказанного или утаённого, оставшегося «за кадром». Когда пишется одно, а подразумевается совсем иное.

«Это был, так сказать, патентованный ахматовский приём, почти правило: надеть перчатку с левой руки на правую, вывернуть ситуацию наизнанку, снизить высокий стиль, поднять низменное, столкнуть несопоставимые на первый взгляд вещи, расположить в стихах слова под новым углом друг относительно друга. «Тогда же возникла его теория знакомства слов», - пишет она о Мандельштаме. Она утверждала, что поэт всегда «неуместен», всегда «воплощённая бестактность», приводила в пример Пушкина, который в альманахе «Библиотека для чтения» среди потока праздничных стихов разных поэтов, посвящённых годовщине 1812 года и по случаю открытия Александрийской колонны на Дворцовой площади, поместил элегию «Безумных лет угасшее веселье». «Так неуместно, так бестактно».
«По мне, в стихах всё должно быть некстати, не так, как у людей
».

Тут только одна проблема: для того, чтобы быть бестактным, нужно для начала самому стать поэтом большим и безусловным.

Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments