paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Разговоры с Гёте" Иоганна Петера Эккермана


В том, что говорит Гёте, помимо мудрости и афористичности, почти всегда прозревается, желает быть уловленным (проступить, обозначиться) второй и даже третий план, какая-то дополнительная тень, придающая словам гения объём и суггестию, ещё один оттенок смысла.

Гёте формулирует точные и очевидные, ни добавить, ни убавить, материи и ты спохватываешься, что надо бы занести очередное его высказывание в записную книжку, но не делаешь этого, так как понимаешь, что думал так же, просто не формулировал всё это (мысли о творческих принципах и закономерностях, разных видах искусства, художниках и поэтах или о логике общественного устройства, человеческих нравах) с такой легкостью и конкретностью. То есть, с одной стороны, что же тогда заносить? Очевидное и прозрачное, как вода? Но, с другой, вот же оно, рядом и ощутимо, новое-старое знание...

При этом, Гёте не назовёшь «капитаном очевидность»: в работе его речи присутствуют - и всегда уместны - сколь обыденные, столь и метафизические вопросы, просто он, видимо, понимает с кем говорит. Делает поправку.

И, к тому же, головокружительные и рискованно свежие мысли, переданные им через Эккермана для потомства, давным-давно адаптированы самим ходом развития цивилизации, всё больше и больше становясь общими местами.

А свет гениальной фигуры меньше, при этом, не становится. Ровно наоборот – по мере удаления от «годов жизни», Гёте, впрочем, как и любой из столпов мировой цивилизации, становится всё более странным и загадочным, обманчиво постижимым на основании законченного корпуса документов и свидетельств. То есть, уже не постижимым окончательно.

Слова его (особенно это касается стихов), слишком очевидные, подчас, и даже безыскусные (не в том красота), начинают распыляться под бременем интерпретаций и культурных ассоциаций.

К тому же, восприятие наше бежит поверхностной правды (точности, лежащей на поверхности), сформированной выдающимся человеком, поэтому, почти автоматически начинаешь прозревать в простых высказываниях дополнительное очарование, тень, глубину: субъективность наша тоже ведь не стоит на месте, но развивается, эмансипируется, вместе с веком, из-за чего «объективные» слова становятся всё более и более метафизически насыщенными, таинственно мерцающими и говорящими больше, чем есть на самом деле.



Неброский уют

«Разговоры с Гёте» должны стоять на полке каждого уважающего себя человека, безотносительно того, как он относится к этому поэту, классической и классицистической литературе или немецкой культуре.

Во-первых, это очень хорошая, хрупкая, переливчатая, проза, сочетающая в себе черты сразу нескольких органически состыкованных эпох.

От отблесков барокко и недавнего совсем ещё Просвещения (собеседники постоянно ссылаются на Вольтера, Дидро и Руссо как на актуальный пласт «переводной литературы»), до выдыхающегося классицизма с набирающими обороты романтическими стереотипами (другой постоянный герой этих записок – Байрон, смерть которого обсуждается как всё ещё горячая новость).

Помимо встреч с Гёте, автор фиксирует и некоторые побочные обстоятельства этих бесед: придворную и театральную жизнь Веймара, собственную биографию, детально рассказывая о своём детстве и юности. В книге масса пейзажей (Гёте брал Эккермана с собой на прогулки), описания интерьеров, гравюр и картин.

Особенно эффектно описание трупа Гёте, которым заканчивается вторая часть «Разговоров»:

«На следующее утро после кончины Гете меня охватило неодолимое стремление еще раз увидеть его земную оболочку. Верный его слуга Фридрих открыл комнату, в которой он лежал. Гете покоился на спине и казался спящим. Глубокий мир и твердость были запечатлены на его возвышенно-благородном лице. Под могучим челом словно бы еще жила мысль. Я хотел унести с собою прядь его волос, но благоговение не позволило мне ее отрезать. Обнаженное тело было закрыто куском белой материи, вокруг, чуть поодаль, лежали большие куски льда, чтобы как можно дольше предохранить его от тления. Фридрих откинул покров, и божественная красота этих членов повергла меня в изумление. Мощная, широкая и выпуклая груда; руки и ляжки округлые, умеренно мускулистые; изящные ноги прекраснейшей формы, и нигде на всем теле ни следа ожирения или чрезмерной худобы. Совершенный человек во всей своей красоте лежал передо мною, и, восхищенный, я на мгновение позабыл, что бессмертный дух уже покинул это тело. Я приложил руку к его сердцу — оно не билось, — и я отвернулся, чтобы дать волю долго сдерживаемым слезам».

Во-вторых, Эккерман придумал, точнее, стихийно выработал идеальную структуру текста, соединив в темпе рондо мемуары и воспоминания, письма и записи снов, размышления и ответы на вопросы в безукоризненном и стремительном миксе.

Гёте отвечает здесь за глубину наполнения, Эккерман – за отсутствие холостых ходов. При том, что он развивается вместе с высказываниями Гёте, который с удивительной готовностью делится с собеседниками своей мудростью.

Вначале книги Гёте проговаривает новичку базовые основания взглядов и теорий (особенно много внимания, разумеется, уделяется естественнонаучным изысканиям поэта, особенно в «области теории цвета», требующей дополнительных знаний и пониманий), а дальше, как это принято при длительном обучении, углубляется в тонкости и в частности, обладающие дополнительными сложностями и оттенками.

Красоту и особость подхода Эккермана, поначалу воспринимаемую как данность (неприметное, бесцветное существо внимает, конспектирует, инспектируя гения) окончательно оценишь в третьей части.

Здесь, после смерти Гёте, Эккерман воспроизводит некоторые их встречи по памяти. И, против прижизненных заметок, все они начинают многократно разбухать в объёме, превращаясь в специфические диалоги, в которых уже Гёте расспрашивает Эккермана об странностях оперения птиц и о том, как кукушка выводит птенцов; или о том, какая древесина (Эккерман, кажется, детально изучил особенности всех древесных пород) лучше годиться для приготовления армейского лука.

Отдельный корпус записей связан с воспоминаниями о пожаре Веймарского театра, проекте Гёте нового здания и попутных рассуждениях об «актёрском искусстве» и «тайнах сценического мастерства», драматургических коллизиях. И, конечно, о Шиллере.

Третий том можно было бы назвать бенефисом Эккермана, если бы он не ввёл в него записи другого знакомца Гёте поздних лет – Сорэ, как и Эккерман, ещё одного воспитателя наследного принца. Эккерман, кажется, никого не воспитывал, это Гёте, с помощью постоянных посиделок, прогулок и совещаний, воспитывал Эккермана. Однако всем людям, окружающим Веймарского гения, нужно было на что-то существовать, вот их и записывали воспитателями, библиотекарями и проч.

Записи Сорэ (в книги они помечены звёздочками) гораздо суше и неконкретнее. Сорэ не сразу догадывается дословно записывать прямую речь Гёте и первые годы передаёт лишь общий смысл сказанного, упирая, в основном, на действия, связанные с жизнью поэта, у которого каждый день бывали гости со всего света (детально описывается не только визит Гегеля, но и каких-то двух странных русских, которым Гёте демонстративно начал от балды «гнать» что-то про Соединённые Штаты) и который часто путешествовал по округе, посещал двор и театр, чтобы жизнь его дневника и дневника его приближённых казалась пёстрой и разнообразной.

Интересно, конечно, когда Гёте, при таком расписании, успевал работать.

Впрочем, Эккерман, принятый в окружение для того, чтобы помочь сначала с редактурой рецензий, а затем с помощью в написании «Поэзии и правды», затем в составлении собрания сочинений – и так чуть ли не до бесконечности, отчасти раскрывает тайны некоторых поздних и неглавных публикаций Гёте.

Нет, они написаны не в соавторстве, но скомпонованы (структурированы и доведены до публикационного состояния), отредактированные кем-то из четырёх его секретарей.

Хотя интересно, опять же, не это, но готовность Гёте принимать гостей, отвечать на вопросы, давать что-то вроде привычных нам интервью – когда бы Эккерман не приходил в домик поэта (иногда, впрочем, за ним присылали), Гёте встречал его полностью экипированным и, как правило, в хорошем (прекрасном, бодром) расположении духа, который отвлечься от собственных занятий или же разделить их с другими.

То, что в последующие эпохи, у Льва Толстого или у Максима Горького, превратится в целую фабрику и НИИ по «всемирному значению», зарождалось именно здесь (показательно, что мне захотелось написать именно так) – и сейчас.

Поскольку Эккерману в главной книге жизни, при этом ни в чем себя не ущемляя и нисколько не принижая собственного достоинства типичным перетягиванием читательского внимания на себя, удалось создать эффект полноценного присутствия Гёте «на сцене» этого конкретного времени.

Жаль, что судьба как у Эккермана, так и у его творений сложилась кривоватая и несправедливая: признание, переводы и перепубликации начались за год до его смерти, всю жизнь Эккерман бедствовал, вдовствовал, настигая упущенное.

Из биографических листков, которыми открываются «Разговоры с Гёте» (прекрасный, опять же, примерно исповедально-биографической прозы), становится известным, что Эккерман, родившийся в бедной семье, слишком поздно начал образовываться и писать.

Но это уже немного иная история, прокладываемая где-то сбоку от идеально прочувствованного и не менее идеально переданного олимпийства, создающего внутри реальной истории и реального времени какой-то особенный пузырь вненаходимости – совершенную территорию горних интересов и устремлений.

Едва ли не главное, на что оказался способен универсальный гений Иоганна Вольфганга.

Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Фототанка про Моне

    « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках « Оммаж Руанскому собору» на Яндекс.Фотках…

  • Кандинский о Моне и цветопередаче Москвы

    Кандинский познакомился с новой живописью через «Стог сена» Моне, вы­ставлявшийся на выставке французских импрессионистов в Москве в 1895 го­ду.…

  • Моне. Порция декабрских строк

    Для всех опоздавших на поезд, в последний раз поясняю, что логики в этом тексте искать не стОит, здесь какие-то иные эффекты работать должны. Ибо…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments