paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

«На берегах Сены» Ирины Одоевцевой


Если «На берегах Невы» описывает жизнь Одоевцевой в кругах питерской богемы 1918 – 1922 годах, то вторая книга её воспоминаний объединяет встречи с известными и знаменитыми людьми за более чем шестьдесят лет французской эмиграции.

Романа из этого уже не построишь, слишком много всего нужно вместить. С другой стороны, основным конструктивным принципом структуры в «На берегах Сены» является очерк, посвящённый той или иной знаменитости. Когда к уже написанному корпусу портретов добавляется ещё один, а затем ещё один, и ещё.

Такой принцип удобен тем, что может продолжаться до бесконечности, а может быть оборван в любой момент практически на полуслове, что и произошло с «эпилогом», посвящённым второму мужу – Якову Николаевичу Горбову.

Одоевцеву интересуют именно «звезды» первой величины, ну, или же, как минимум, те, кто, как Поплавский или Терапиано, являлись безусловными авторитетами в узком кругу русской интеллигенции Франции с неплохой перспективой посмертной славы – как это случилось с Гумилёвым или с Мандельштамом. Или же с Цветаевой, воспоминания об отъезде которой из Парижа в СССР написаны уже ближе к концу книги.

Поскольку писались мемуары весьма пожилым человеком, в них встречаются повторы и некоторые проговорки, вызванные авторской забывчивостью. Где-то вначале «На берегах Невы» мелькает, буквально в нескольких словах, недовольство тяжёлым характером Цветаевой, а уже в самом конце книги, Одоевцева готова разделить со всей эмиграцией символическую вину за её гибель.



Неброский уют

Дело не в том, что за время работы над книгой Одоевцева изменила мнение об Марине Ивановне, просто «во время пути собачка смогла подрасти».

Точнее, символический вес «собачки» вырос, из-за чего к достаточно большим и подробным воспоминаниям о Бунине, которыми, как кажется, книга и должна была заканчиваться, добавляются ещё три беглых очерка – о Цветаевой, Терапиано и Горбове, стилистически и фактологически выбивающихся из общего ряда.

Одоевцеву завораживают известные люди, которых она начинает обожествлять за один только факт их знаменитости. Соответственно, чем человек богаче славой тем очерк о нём протяжённее или, если встреч с ним особенно много не случилось, как в ситуации с Есениным, подробнее.

В «На берегах Невы» Одоевцева постоянно повторяет, что её не интересует ничего, кроме стихов, но уже в начале «На берегах Невы» сетует, что здесь, во Франции, стихи никого не интересуют, поэтому самое правильное и удобное, что можно сделать – попросту перестать их писать.

Вспоминая Бунина, Одоевцева приводит одно из юношеских откровений будущего «Нобелевского лауреата» (важнейшее для неё обстоятельство близости с практически бессмертным), внезапно понявшего, что стихами не проживёшь. Стихи дают славу, тогда как деньги может дать только проза.

Таким, косвенным образом, Одоевцева подтверждает жизненную необходимость стихов в голодном Петрограде, где рифмы ценились сильнее хлеба, а поэты становились главными медиумами времени – просто иначе она бы не жила в поэзии так сентиментально, сказочно и взахлёб: мотивации не хватило бы.

Во Франции, несмотря на писание прозы и безбедное существование вплоть до середины Второй мировой войны, приоритеты становятся какими-то иными. Показательно, что наиболее тщательно Одоевцева описывает литературные тусовки самого начала своей эмиграции (первенство здесь держать еженедельные встречи у Мережковского и Гиппиус) и фрагменты уже послевоенной, нищей жизни.

Обитание в «Русском доме», где их с Георгием Ивановым, соседом становится Бунин, поздний и благостный уход Зайцева, трагический и несвоевременный – Терапиано.

То, что Одоевцеву интересует, прежде всего, «социальный капитал», я понял по очерку, посвящённому неожиданно прославившемуся художнику Шаршуну, который состоит из двух частей.

В первой Одоевцева бегло касается их застольных встреч у Мережковских, когда Шаршун был одним из «подающих надежды» поэтов, но, поскольку «навара» с него никакого не было, в памяти Одоевцевой подробностей, с Шаршуном связанных, не осталось. Она даёт его «крупный план» общими «мазками», на панорамном фоне конкретных событий, за которыми можно спрятать недостачу знаний.

«Был он к тому же добрый и отличный товарищ, готовый помочь нуждавшимся, хотя он сам тогда едва-едва мог сводить концы с концами, и жизнь его была очень нелегка. Но об этом я слышала от других, сам он никогда и ни на что не жаловался…»

Точнее, недостаточность внимания, распространяющегося лишь на тех, кто не заслуживает. Поэтому «вторая часть» очерка о 88-летнем Шаршуне состоит из газетной заметки, которую она написала для «Русской мысли» о выставке всемирной знаменитости.

Точнее, о том, как на эту выставку отреагировал славист Ренэ Гера, видимо, очень важный для Одоевцевой человек, которого она постоянно приплетает сбоку припёку и почти всегда не очень кстати. Тем не менее, живя во Франции, это ему Одоевцева завещала все свои архивы и это именно тот Ренэ Гера, который, если верить «Литературной газете» (29.04.1987) и её парижскому корреспонденту А. Сабову, проклял Одоевцеву, когда та объявила, что возвращается на Родину.

С этим переездом вышла, если кто помнит, большущая шумиха. Девяностотрехлетняя старуха в инвалидном кресле перебралась в Ленинград, где ей, по такому случаю, выделили большую квартиру на Невском проспекте, а Союз Писателей взялся опекать поэтессу.

В этой квартире Одоевцева прожила около трёх лет, а теперь эту квартиру занимает секретарь писательского союза Валерий Попов, что, может быть, будет когда-нибудь отражено в чьих-нибудь мемуарах. Даже если всех фигурантов очень скоро забудут – как художника Шершуна, ставшего добычей антикваров и коллекционеров не самого первого ряда.

Проблема людей, ориентирующихся на общепризнанные репутации в том, что нам не дано предугадать, что из настоящего будет востребовано в будущем. Дописывая воспоминания в 1988-м году в Переделкино, Одоевцева ни словом не упоминает, ну, например, Бродского, регулярно бывавшего в Париже безвестным советским эмигрантом.

(Тут, конечно, начинаешь думать кем бы был Бродский без Нобелевской премии. И тут, в первую очередь, вспоминаешь, ну, например, Наума Коржавина. Вот им бы и стал, вероятно…)

Так второй по объёму очерк «На берегах Невы» посвящён Тэффи, модной юмористке, без конца громыхавшей во всех эмигрантских изданиях. А вот воспоминания о Бальмонте и Северянине, чья слава была тогда уже исчерпана, написаны явно с «проходных» позиций.

Насколько выигрышнее (совсем другая, высшая лига) на фоне тщательно обдуманных и не менее трепетно выстроенных книг Одоевцевой выглядят, казалось бы, бесформенные ворохи записок Лидии Яковлевны Гинзбург, которая была не только умна и бесконечно одарена, но и совершенно самостоятельна.

Именно поэтому всяческие важные для истории и культуры имена она вплетает в свои заметки не просто так, как самоцель, но если «разговор заходит». Если нужно проиллюстрировать очередным «великим человеком» собственную мысль или подтвердить собственное умозаключение.

Любая искусственная заданность (тем более, непроговариваемая) ограничивает манёвренность текста: в первой своей книге Ирина Владимировна говорит только о стихах (и поэтах), во второй – об известных людях, большинство из которых оказываются литераторами потому, что Одоевцева и сама писатель. Хотя есть здесь рассказы и об уже упоминавшемся Сергее Шаршуне («он общепризнанный гениальный художник, которого Пикассо считает одним из самых лучших») и о Юрии Анненкове. И даже о Жорже Батае, случайно выцепленном даже до его сотрудничества с сюрреалистами.

Исключением здесь – большая глава, посвящённая биографии Георгия Иванова, первого мужа Одоевцевой (и примкнувшего к ним Георгия Адамовича), очень избирательной и предельно тактичной. Одоевцева не вспоминает Иванова так, как других (мне всё-таки кажется, что Ирина Владимировна вела дневник), но рассказывает историю его жизни, особенно много – о детстве и учёбе в Ярославском кадетском корпусе.

Свои мемуарные принципы она разъясняет через случай на вечере Бунина, вполне официально разрешившего Одоевцевой написать о нём, величайшем из великих после его кончины, подробные воспоминания. Впрочем, такое разрешение она испрашивала не только у Бунина, но и у Адамовича и у Терапиано…

«После моей смерти? – Он задумывается. – Что вам ответить? Если я даже запрещу, вы, как, впрочем, и другие, не послушаетесь. Тогда уж лучше я вам разрешу. Тем более, что я совсем не вижу вас в роли очкастой мемуаристки, записывающей в книжечку ежеминутно вынимаемую из сумочки, мелким почерком, всё, что видит и слышит. Мемуаристы ведь совсем особая порода, как и переводчики. Для них чужое ближе своего. А поэты – лирики. Они что бы ни писали, всегда «обо мне и о себе». А вы ведь, как и я, прежде всего поэт. Впрочем, слушать вы действительно умеете…»

Рассказ об этом вечере в Русской консерватории (1947) выглядит вставной новеллой, стилистически, да и интонационно, чем-то лишним. Кажется, затеянным лишь для того, чтобы предъявить своё credo.

«Меня, тогда же, его воспоминания очень огорчили. Они и теперь огорчают меня. Не оттого, что он несправедлив к тем, кого он так зло высмеивает, а главным образом оттого, что он этими воспоминаниями причинил зло не им, а себе, создав ложное представление о себе, изобразив себя – автора этих воспоминаний – желчным, мелочным, злопамятным и чванным. Он в своих воспоминаниях как бы создал не только их, но и свою карикатуру. Ведь на самом деле он был совсем не такой. Он был добр, благороден и великодушен и, казалось бы, не мог быть автором таких воспоминаний…»

Мемуарист, записывающий о важных для себя знакомствах и встречах и, кроме этого, не имеющий в этих записках никакого иного <второго> плана, автоматически впадает в зависимость не только от извивов чужих репутаций, но и от самих этих чужих людей, погружённых в собственные жизни. Тем более, если ты решаешь писать про них только «хорошее», только «разрешённое».

Вот как Одоевцева описывает «визу», выданную ей Адамовичем. И вновь у меня ощущение, что эти слова больше касаются позиции самого автора, таким образом «оправдывающего» свою демонстративную избирательность, нежели человека, говорящего всё подряд:

«Никто не хочет, чтобы о нём знали всю правду. Есть вещи, о которых нельзя говорить, - у каждого. Но я против лжи, против наведения тени и против того, чтобы меня покрывали сахарной глазурью – ах, он был ангел, добрый до святости! Пожалуйста, помните это, если когда-нибудь вам захочется писать обо мне – la vérité, rein que la vérité («правду, ничего кроме правды») – но, конечно, не toute la vérité («всю правду»). Ведь вы обо мне всё знаете, больше, чем кто-либо другой…»
Да, действительно, я знала о нём очень много. Сам он уверял меня, что ни с кем на свете не был так – до конца, как на духу – откровенен. Ни с сестрой, ни с любовями, ни с друзьями».

Вторичность мемуариста не в том, что он пишет о тех, кто не будет писать о нём никогда (как радуется Одоевцева единственному своему упоминанию в записной книжке Блока, который перечисляет писателей, пришедших на литературный вечер и в этот список, без единого комментария, только одной фамилией, попадает и Ирина Владимировна), но в том, что он, несамостоятельный, идёт по чужому следу.

Поэтому глубоко символично возникновение на последних страницах «Берегов Сены» Анастасии Ивановны Цветаевой, в детстве своём знавшей второго мужа Одоевцевой, Якова Горбова. Две последних живых старухи Серебренного Века встретились в 1988 году в Переделкино и Анастасия Ивановна написала по просьбе Ирины Владимировны несколько вычурных страничек, идеально исчерпывающих жанр «в России нужно жить долго».

(В скобках отмечу так же, что у русских мемуаров ХХ века, в основном, именно «женское лицо», что сложилось вряд ли случайно, по вполне очевидным причинам)

Если бы этой встречи, А.И. Цветаевой и И.В. Одоевцевой не случилось на самом деле, её стоило бы придумать, так идеально они, «Асенька» и «Поэтесса с большим бантом», подходят друг другу своими разными, совершенно, казалось бы, противоположно прожитыми жизнями.


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments