paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

«Италия» в двух томах («Genius Loci» и «Музыкальная жизнь XVIII века») Вернон Ли

Более известная у нас как автор «мистических историй», до сих пор публикуемых в коммерческих сборниках, английская декадентка Вернон Ли много писала и об искусстве.

Большую часть жизни, Ли (подлинное имя – Вайолет Паже) прожила в Италии (детство – в Риме, старость – в Тоскане, недалеко от Флоренции), что немедленно отражается на стиле её небольших путевых очерков, объединённых «Издательством Сабашниковых» в изящные томики, изданные по-русски только один раз – ровно сто лет назад.

Важно, что перевод «Италии» был выполнен под редакцией Павла Муратова, написавшего заметкам Ли восторженное предисловие. В нем он относит книги Ли к традиции английских путешественников, влюбленных в Италию и, разумеется, ссылается на Рёскина: «Вернон Ли умела пройти лёгкой поступью там, где был тяжёл шаг Рёскина; она скользила там, где он делал этап для своей слишком долгой и слишком громкой проповеди…»

Действительно, очерки Ли, красочностью и лёгкостью дыхания похожие на картины прерафаэлитов, длятся, пока не исчерпается одна мысль или даже эмоция – это короткие, умные и наблюдательные заметки, одухотворяющие (пожалуй, ключевое слово книги) увиденное.

Именно поэтому самый большой раздел сборника называется «Genius Loci», «гений места», в котором отдельные очерки посвящены, ну, например, «дому нимф» или «зачарованному лесу». Если верить Ли, тосканский ландшафт населен таинственными и мистическими существами, вполне досягаемыми, если твоё путешествие сосредоточено и неторопливо.

В этих путевых заметках, впрочем, вообще нет никакой мистики (и даже две новеллы, помещенные в самом конце первого тома и посвящённые таинственным событиям из древней истории, сильнее всего напоминающие сказки Уайльда, строятся на границе реальности и вымысла): сознание писательницы органично соединяет лирику и предельный рационализм, проявляющийся в удивляюще точных описаниях произведений искусства, которые Ли делает, впрочем, без малейшего напряжения.



Травелоги сентября

Да и сам «гений места», в смысле, местное божество - не какая-то там «мистическая чуткость», но вполне конкретная и осязаемая метафора: «Подобно всем достойным поклонения божествам, - это сущность нашего сердца и ума, существо духовное. Что же до его видимого воплощения, то – оно сам город, сама местность, как она есть в действительности; черты, речь его – это форма земли, наклон улиц, звуки колоколов или мельниц и больше всего, может быть, особенно выразительное сочетание города и реки, отмеченное Вергилием…»

Ну, да, там, где Рёскин выстраивает концепции и «проповеди», ей хватает двух-трёх точных эпитетов. Просто в отличие от Рёскина или Муратова, изучающих Италию наездами, Ли торопиться некуда: многие записи её возникают во время велосипедных прогулок за город или путешествий на пони.

Ей всё равно, что перед ней – Пизанская башня или прекрасный тосканский холм (особенно Ли удаются описания рек, ручьев и озёр - как в главе, посвящённой замкам Мантуи), текст может начинаться в любом месте, подпитываясь самыми простыми, бытовыми, порой, наблюдениями.

И в этом, в этом тоже, Вайолет Паже оказывается прилежной ученицей Рёскина, в своих дневниках «зарисовывающего словами» расположение облаков на небе или же особенности конкретных закатов.

«В любом месте» означает ещё и то, что главное здесь – не объективность внешних явлений, но внутренний отклик, дотошно передаваемый автором в качестве безукоризненно точного свидетельства. Ведь «понять искусство какого-либо рода, значит, в конце концов, не столько понять его связь с другими родами искусства, но почувствовать его отношение к нам самим. Понимать искусство, значит жить согласно тем душевным настроениям, которые он предписывает…» Поэтому главное свойство «правильного» путешественника – чуткая и отзывчивая фантазия.

В главе «Искусство и страна» Ли объясняет, что тосканская живопись (скульптура и архитектура) больше всего обязаны своими особенностями природе, дарившей художникам не какие-то там конкретные темы и пейзажи на втором плане, но сам строй линий, соотношение цветовых пятен и объёмов. Тонкость чувств и могучую, почти бессознательную привычку к прекрасному.

«Контур уха и шеи у Липпи; складки драпировок у Гирландайо; широкие кольца тяжёлых волос у Боттичелли, более напряжённые, круче свёрнутые в кольца локоны Вероккио и молодого Леонардо – всё это напоминает водовороты горных рек, журчание горных ручьёв, важные, выразительные линии и внезапные закругления холмов..»

Поэтому в рощах и садах Ли проводит больше времени, чем в галереях. «Мне хочется иногда думать, что худшим местом для того, чтобы узнать, почувствовать или понять живопись, является музей, а лучшим, может быть, поля; поля (или, если говорить о Венеции, обильные воды) из которых с их свойствами воздуха, света, рядом впечатлений и настроений можно вывести художественный темперамент всякой местной школы.
...
Эти переходы из одной музейной комнаты в другую, это старание заставить себя проникнуться разными искусствами мешают образоваться какому-либо определенному состоянию души и вызывают то, что является наиболее враждебным всякому душевному покою, всякому единству бытия: сравнение, анализ, классификацию
…»

Темы Ли точно так же противятся систематизации (хотя главу о «Духе Рима» она и выстраивает из дневниковых фрагментов разных лет, внезапно составляющих законченную мозаику) спонтанны, этим она и отличается от целенаправленных путешественников, выстраивающих и тщательно продумывающих свои маршруты.

Поэтому Муратов отмечает, что «лишённые всякой системы страницы Вернон Ли быть может доставляют одно из лучших объяснений Италии».

Муратов прав – в каталоге «итальянских текстов», её записи одни из самых удивительных и симпатичных. Ли, собственно, и есть связующее звено литературной эволюции, связывающее Рёскина и Муратова в единую цепочку, занимая место как раз посредине между ними.

Просто ей не нужно, подобно Рёскину, тщательно зарисовывать капители и формы средневековых окон, или, так как это делал Муратов, насыщать текст дополнительной информацией, пристёгивая к описаниям храмов и городов детальные многостраничные историософские отступления.

Её жизнь и её итальянские впечатления созданы в ином агрегатном состоянии безмятежности и внутреннего покоя, на которые эту странную англичанку, и настроили пейзажи Мантуи и Сиены, Мантуи и Рима (странно, конечно, но Венеция в книге отсутствует).

Поэтому произведения искусства оказываются для Ли продолжением погоды, а не чем-то извне привнесённым и, оттого, нуждающимся в отдельном рассмотрении. Точно так же, в томе, посвящённом театру XVIII века (тут как раз, во всей своей красе Венеция и появляется – как родина Гольдони и Гоцци), Ли публикует пьесу, а в томе, посвящённом культурным ландшафтам – две вполне беллетристически законченные новеллы.

Тексты из «театрального тома» основаны уже не на впечатлениях, это исследования, без которых (что совершенно очевидно) не было бы венецианских глав «Картин Италии» Павла Муратова. Он именно у Вайолет Паже научился этому совмещению двух планов – описательскому, когда курсор зрачка будто бы движется, вслед за голосом рассказчика, по лабиринтам средневекового города, ну, и просветительскому, основанному на изучении «первоисточников».

Муратов именно у Ли и позаимствовал эффект присутствия, достигаемый через "крупные планы", которыми он берет главные достопримечательности того или другого итальянского места. Когда можно не перечислять все достопримечательности, но выбрать то, что тебе нравится больше другого или кажется самым важным (наиболее типичным или же манким).
С таким подходом пишутся не путеводители, но портреты.

Другое дело, что у иностранцев, типа Рёскина и Муратова, искусствоведческий дискурс – плод целенаправленных и многолетних штудий, тогда как для Ли, сумевшей стать в Италии своей, воображение и чувственный опыт гораздо важнее массированной научной подготовки.

Хотя главы, посвящённые Гольдони и Гоцци она пишет, внимательно изучив их воспоминания, а часть, посвящённую «Музыкальной жизни XVIII века», основывает на путевых дневниках Чарльза Бернея, английского музыковеда, отправившегося в Италию изучать музыку больших городов.

Но если Берней внимательно читал старинные манускрипты и встречался с певцами и композиторами (его исследование посвящено европейской музыке, созданной до Моцарта, которого он, совсем ещё ребёнком, встречает в Флоренции), Вернон Ли путешествует по стране своего воображения. Основанного, впрочем, на сигналах, поступающих извне.

В главе «Старые итальянские сады» (сборник «Лимбо») она поясняет: «Сады, о которых я буду говорить, это те сады, где я жила жизнью фантазий, и куда я могу ввести праздные мысли читателей».

А в статье «О современном путешествии» подводит итог, воспринимаемый как манифест: «Прежде, чем посещать страны и города телом, мы должны посетить их духом; иначе, смею сказать, мы можем столь же прекрасно сидеть и дома. Я не хочу сказать, что мы должны заранее читать о них; некоторые, я знаю создают своего рода удовольствие из такого чтения; но мне это кажется скучным занятием. Надо посещать чужие страны не в обществе чужих описаний, но в обществе своих собственных желаний и фантазий. Разве не любопытны те представления и фантазии или скорее те страны и города, которые возникают в фантазии, не существующие в какой-либо части земного шара, но рождающиеся в нашем воображении?»


Нежный и трепетный, тщательно выписанный двухтомник, в котором все духи и неземные создания, оказываются добрыми и простодушными. Светлыми.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments