paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Зимний путь" Шуберта-Цендера. Т. Курензис, С. Девислим. БЗК. Закрытие фестиваля "Территория"


О, этот неловкий момент, когда дирижёр выходит на сцену и раскланивается перед публикой – неловкий, ибо никак не связан с тем, что будет происходить дальше. Публично исполняемая музыка так устроена, что нельзя избежать этих светских, извне привнесённых моментов, мешающих восприятию. Замутняющих его.

Обожаю смотреть, как Михаил Плетнев, пытаясь вообще не смотреть в зал, как можно быстрее разворачивается к оркестру, чтобы начать делать дело: Плетнев готов служить музыке, но не людям. Я вижу, как Владимир Юровский скрадывает неловкость выхода в своих просветительских речах: каждому дирижёру важно придумать свой ритуал входа. Коррелирующий, между прочим, с человеческими качествами и, следовательно, с исполнительской манерой.

Теодор Курентзис сегодня поступил ещё более хитро: до начала звучания, мы его не видели вовсе. Поскольку исполнялся «Зимний путь» Шуберта, переложенный Гансом Цендером для камерного оркестра, свет потушили и в зале и на сцене. Дирижёр и тенор (австралиец Стив Девислим, обладающий тёмно-агатовым звуком) пробирались к своим местам на сцене в полной темноте, освещая дорогу фонариками.
И когда conductor встал спиной к зрителям, а солист занял место у пульта, начали зажигаться светильники (лампы дневного накаливания) и у оркестрантов.

Эффектно и эффективно, а, главное, просто, точно и в тему: концерт так и прошёл во мраке, из-за чего программки с распечаткой поэтических текстов, никому не понадобились, а оркестранты, постоянно бродившие по партеру, выглядели блуждающими в темноте тенями. Тем более, что, как правило, странники эти извлекали из своих инструментов отнюдь не «музыку», но шумы ветра и завывание позёмки.



БЗК

Немецкий композитор и дирижёр Ганс Тендер поступил с фортепианной партией вокального цикла примерно так же, как Рудольф Баршай поступил с Восьмым квартетом Шостаковича, превратив четыре струнных партии в «Камерную симфонию» для небольшого оркестра.

Другое дело, что Баршай тщательно следовал за Шостаковичем, как бы добавляя объёма изначальной квартетности, тогда как Цендер, перекладывая партию фортепиано на камерный оркестр, сделал что-то вроде реставрации или ре-мастеринга, приблизив звучание классического опуса к особенностям современного музыкального (и не только) мышления. Ну, или восприятия, бегущего полноты - схожим образом мы воспринимаем, например, флорентийские фрески, доходящие до нас не в самом лучшем (аутентичном) виде. Наша Джоконда сидит за пуленепробиваемым стеклом, из-за чего смотришь, в основном, не на неё, но на обезумевших вокруг японцев с фотовспышками, а от "Тайной вечери" в Милане и вовсе почти ничего не осталось.

Традиционное исполнение «Зимнего пути» голосом и фортепиано превращает цикл в диалог человека и его внутреннего голоса: одинокий путник, заплутавший в снегу, говорит с самим собой для того, чтобы не замёрнуть. Дабы немного согреться.

По трепету и свежей, незаветренной нежности, мало что может сравниться со слушаньем Шуберта Незамутнённого, чью музыку хочется сравнить с костровым огнём, разоряемым ветром. Чистый и целомудренный, тоньше бельканто и хрупче барокко, воздушный и нестойкий, Шуберт – идеальный утешитель, придающий нам силы превозмогать и мерзость и слякоть. Гармонии, разлитые в его мире точно сообщают дополнительный иммунитет, причем не только социальный, но и экзистенциальный. «Зимний путь» - это же витамины серии «подожди немного, отдохнёшь и ты».

Раскладывая солирующее фортепиано на два десятка голосов, Цендер превращает перекличку ворона и арфы человека и его смятенной души в пейзаж, внезапно окруживший одиночку со всех сторон – в ландшафт не звуковой, но вполне бытийный. Ощутимый и ощущаемый. Из-за чего солист (точнее, его персонаж) становится ещё заброшеннее и постороннее. Будто бы меньше размером, из-за чего, время от времени, он начинает кричать в красный матюкальник или переходить на зловещий шепот.

Концерт в ночи расковывает не тело, но сознание, позволяет забраться в сугроб и, что ли, одним полушарием уснуть.
Я вспоминал свои рождественские поездки домой, на Урал, когда поезд петляет в ночи, скрадывающей уродство загаженных территорий до такой степени отчуждения, что, порой, выглядывая на очередном полустанке, начинает казаться, что состав попросту потерялся.

Отныне небольшие шубертовские номера, проглядывающие сквозь музыкальные и стилистические напластования, мелькают как станции, мимо которых мчит пустой поезд, у окна которого замер замерший пассажир-вишенка, знающий обо всех ужасах и несчастьях, свалившихся на человечество уже после того, как Шуберт умер.

Окна заросли льдом, расчерчены узорами, искажающими картину мира. Цендер то вплетает в знакомые мелодии сторонние шумы и аккорды, то надстраивает их дополнительными «авангардными» конструкциями, из-под которых, как из под полы то засквозит Малером, а то – Стравинским, а когда становится слышен аккордеон, в оркестре возникает тень не Пьяцоллы даже, но Дино Салуззи. И Брукнер с Брамсом там же. И, конечно, нововенцы. Куда ж без них в 21-м…

Пространство росло как на дрожжах, «сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон, — слитен, чуток, А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах...»

Вторжения и искажения изначального Шуберта, предпринятые Цендером, приближают классику к надсаде и надобе сегодняшнего дня: Курентзис мастак текущего момента, умеющий даже самые отвлечённые материи сделать жизненно необходимыми сегодняшнему слушателю, умученному постиндустриальным существованием.

«Зимний путь» рассказал мне во вторник о предстоящей зиме, надвигающейся со смертной неизбежностью, с её тоской и катакомбными небесами, политическим передозом и постоянно дорожающими продуктами. С шугой в снегу и бездонными проталинами. Потерпи немного, отдохнёшь и ты; отступать некуда, ведь позади Москва. Впрочем, и впереди, опять же, всё та же, она, златоглавая.

Выдержим, выдюжим, перемелемся, станем мукой: в хрустальной всепонимающей тишине зрительного зала, от которой, пока звучит музыка, кажется невозможным переменить позу, нас укрепляют и наставляют дожить до весны, раскрашивая старинные даггеротипы.

И кажется странным, что концерт закончится и в зал вновь дадут свет – Курентзис умеет незаметно изменять сознание, привыкающее к этому внутриконцертному нигде как к единственно возможной форме жизни. И что мне, скажите, делать, после того, когда включат свет?

Его, щадяще, дадут не сразу, но после того, как закончатся аплодисменты. Сначала свет зажгут только на сцене, из-за чего ещё немного можно побыть в где-то там,, которое столько раз помогало. Вот и теперь.

День стоял о пяти головах. Многим концерт не понравился. Тишина оказалась не хрустальной, но стеклянной, оловянной, деревянной. Сам слышал в фойе, как люди жаловались на скуку, возможно, забыв, как после декабря приходит январь, затем февраль и март, до которого, как сказал когда-то классик, «доживут не все».

Мы заранее знаем чего ждать от того или иного дирижёра – глубину отчаянья от Михаила Плетнёва, изысканную точность и свежесть от Владимира Юровского. И только от кудесника Курентзиса мы постоянно ждём чуда.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!


Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, концерты, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments