paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Советское искусство венецианской республики

Я ведь не случайно начал дорогу в Венецию с урока литературы в средней советской школе: меня давно не покидает мысль, что венецианское искусство весьма близко к социалистическому утопизму.

Дело даже не в том, что оно из него выросло и похоже на матрицу как на двоюродного потомка (особенно очевидное в некоторых потолочных фресках, из созерцания которых эта мысль, правда, более похожая на ощущение, и возникла - прежде всего, я имею ввиду росписи Александра Дейнеки в фойе Челябинского академического театра оперы и балета имени Глинки, а так же, не менее эффектные, небесно-коллективные, Тьеполовские совершенно росписи потолков в залах ожидания Волгоградского вокзала, совсем недавно пострадавшего от террористической атаки), но в особом наборе функций.

Во-первых, визуализировать утопию. Примерно так советский человек смотрел и воспринимал кинематографические фрески, типа "Свинарки и пастуха", "Кубанских казаков" или "Волга-Волга", прекрасно осознавая невозможность изображённого, но и, одновременно вовлекался в них как в начало преобразования реала.

Во-вторых, следствием визуализации, создать внутри сознания советского человека, центр опережения, постоянно твердеющий "гранитный камушек внутри", под который, вольно или невольно (важнее всего, разумеется, что на рельсах бессознательной работы) подстраивается и подтягивается весь прочий эквалайзер восприятия действительности.

В-третьих, венецианское искусство, яркостью своей и сочностью, эффектами и праздничным настроением, восполняет сущностную нехватку не очень уж яркой и разнообразной жизни внутри города, всё ещё живущего по средневековым лекалам.

Ведь если ходить по улицам Венеции, с толстыми стенами, маленькими окнами и узкими проходами (особенно подальше от центра и туристических троп) особенного визуального (архитектурного, эстетического) разнообразия здесь не замечается. Конечно, Венеция беспрецедентна благородным изяществом ландшафта - каналами, бликами воды, меланхолическими перспективами, явлениями небесных перемен, однако, всё это, тоже, ведь, сотворённое человеком, тем не менее, существует как бы вне этой самой сотворённости, будто бы природный объект и вещь-в-себе.

Но попадая даже в самую скромную церковь или, тем более, с парадные покои госучреждений, едва ли не буквально впечатываешься в фейерверк живописи и скульптуры (архитектуры и декора) исключительной силы воздействия, превышающих любые пороги человеческих потребностей.

Серость и сырость уступают место головокружительной и, видимо, терапевтической красоте.



Галереи Академии

В-четвёртых, компенсируя сущностную нехватку, подобно никотину или наркотику, венецианское искусство вплетается в обмен общественных и экзистенциальных веществ, подменяя собой несуществующие сущности.

Один мой однокашник, умудренный ранним житейским опытом, был убеждён в том, что о любви поют так много песен и сочиняют так много книг (фильмов, картин, личных мифологий) потому что, де, никакой любви не существует. Или же она в этом мире так мала, что невозможна без идеологических подпорок и постоянных напоминаний о собственном первородстве.

Кажется, это именно с ним мы начинали писать в четыре руки юношеский роман о приключениях наших соучеников, начинавшийся с фразы: " - Мне кажется, что ты её придумал!..."

Разумеется, важно прославлять победы Светлейшей на суше и на море, воспевать дожей и нобилей, а так же формировать у "гостей столицы" позитивный образ древнейшей и могущественнейшей. Но ещё более существенная ежедневная и, чаще всего, незаметная работа визуализированных легенд и мифов с сознанием повседневным и бытовым. С самоощущением человека, которого Бернард Беренсон описывал так:

"Венеция была чрезвычайно властолюбив, и эта черта ощущалась в ней тем сильнее, чем больше интересы её граждан были посвящены государству. Венецианцы были готовы на всё, чтобы умножить его величие, славу и богатство…"

При том, что государство всячески ограничивало личные свободы граждан (о доносительстве, тотальной слезке и всемогущих тайных службах знают все, кто даже поверхностно интересовался историей Венеции), вполне логично рассуждая, что это человек нужен государству (в качестве колёсика или винтика бесперебойно работающей махины), а не государство человеку.

Как известно Возрождение с его гуманистическими идеалами в Венецию пришло с большим и показательным запозданием.

*
Кажется неслучайным, что, как пишет Игорь Голомшток в книге "Тоталитарное искусство (глава "Встреча в Венеции"), "Муссолини всегда с удовольствием подчёркивал, что он был первым из западных правителей, признавшим советскую Россию - в 1924 году. <…> Между советской Россией и муссолиниевской Италией сразу же установились "самые хорошие отношения", распространившиеся и на область культурных связей между ними (правда, в основном односторонних). Италия была местом, где молодое советское искусство впервые смогло показать себя мировой общественности: с 1924 года СССР начинает регулярно принимать участие в выставках на Венецианской Биеннале, причём в самом широком масштабе: на выставке 1924 года советский раздел по количеству экспонатов (578 по каталогу) в два раза превзошёл разделы Франции и Англии (259 и 250 номеров) и в шесть раз - немецкий…."

Не менее символично, что, для того, чтобы круг замкнулся, Голомшток пишет про биеннальные выставки: "Кумиром публики и наиболее близким фашистской критике оказался на выставке 1928 года (как и на последующих) Александр Дейнека…"


Locations of visitors to this page


Tags: искусство, мв
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments