paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Трудно быть богом" Алексея Германа (2013)

Понятно, что с нуля воссоздать целый мир сложнее, чем соорудить «осязаемое ретро», как это вышло в «Хрусталёв, машину», поэтому «Трудно быть богом» до самого финала остаётся крайне статичным фильмом.

Как внутренне, так и внешне. Внутренне, так как нет развития характеров и ситуаций, внешне, так как визуальное изобилие, по-барочному тщательно выстроенное Германом, работает только на переднем плане.

В ленте, которую хочется назвать фреской, придумано очень много всего, фантазия и возможности у Германа запредельные, кажется и сравнить не с кем (так как каждая сцена, почти каждый кадр сочатся изобилием), да только всего изобрести не может самый изощрённый и расчётливый режиссёр.

Оказывается, что все эти придумки («живая камера», мельтешенье гумуса, детально продуманные декорации, тщательно отрепетированный хаос, сублимирующий спонтанность псевдодокумента) оживляют только пространство самой придумки, оставляя неразвитыми её окрестности.

И если Герман придумывает что-то для «авансцены» крупного плана, начинают провисать края. И наоборот, если режиссёр озадачивается «краями» композиции, центр цепенеет в статичности.

У аниматоров есть понятие «тотальной мультипликации»: это когда у игрушечных персонажей не только глазки мигают и ручки-ножки движутся, но и по краям кадра рисованные декорации «оживают»: птичка пролетит, облачко проплывёт, яблонька всеми своими листочками трясти начинает.

То, что так самозабвенно работало в «Хрусталёве», пробуксовывает в вымышленном Арканаре, только подчёркивая незаконченность и незавершённость каждого кадра и каждой мизансцены: богом быть действительно трудно. Тем более, если ты просто человек, не способный ab ovo «поднять» отдельный мир.



Наступление лета. Июль, но не жара

Другое дело, что если режиссёр делает «фреску», то есть нечто статичное и как бы законченное в каждом своём движении, то мы должны следовать его замыслу (пушкинское правило никто отменить не в силах, оно до сих пор является единственно верным в оценке «драматических произведений искусства»), понимая, что если на передний план вываливается статика, то движение возникает, должно возникать, в каком-то другом месте.

Но тогда в каком, где?

Из-за того, что характеры и ситуации даны в готовом состоянии, всё об этом фильме, весьма бедном на законченные мысли (то, что после серых приходят чёрные – едва ли не единственное полноценное высказывание, из-за чего его все и цитируют), так как главное тут – визуалка, всё про «Трудно быть богом» становится в первые десять минут.

Когда глаз «привыкает» к напластованию подробностей, события смотрения заканчиваются: Герман добавляет к уже существующим деталям, все новые и новые, но они ничего не дают для развития «сюжета», вычленить который без либретто, невозможно.

Когда фильм Германа только-только вышел, меня позабавили и даже рассмешили его сравнения (кажется у Трофименкова) с последней лентой Никиты Михалкова, который вот точно так же кроил-перекраивал своё «Предстояние» до полной фабульной издёрганности.

Между тем, сравнение это - едва ли не из самых снайперских: «Трудно быть богом» оказывается палимпсестом, показывающим авторский замысел в его диалектическом развитии. Собственно, вся жизнь этой фильмы – тут, в авторской претензии первородства.

Кажется, первый-второй варианты сценария (1968 года), называвшиеся «Что сказал табачник с Табачной улицы» были инспирированы творческим соперничеством с Тарковским и его «Андреем Рублёвым».

И там, и тут – чёрное белое средневековье, у обоих – широкоформатная картина России и русских нравов, погрязших в дикости. Только если у гуманиста Тарковского ужасы жизни идут на корм художнику, порождающему великую живопись, то у скептика Германа вонь и грязь не способны породить ничего, кроме вони и грязи, в которых изгваздался, окончательно засосанный «местным колоритом» даже самый положительный и светлый персонаж.

Вообще, про «оппозиции» с Тарковским (а сколько у Германа из «Сталкера»?! А сколько от «Соляриса»?!) можно написать отдельный текст. Но гораздо интереснее попытаться понять изменения собственной логики замысла, до воплощения которого прошло более сорока лет!

Понятно, что идеи Германа развивались и мутировали, вместе с ним и его жизнью, вместе с развитием и развалом его Империи, а так же вместе с эпистемой и эпистолой рубежа веков. Вместе с развитием медиа и искусства, позволив сгруппировать высказывание, растянутое во времени, в современное видеоискусство, вполне допускающее всевозможные статичности (тут можно навспоминать кого угодно, от Билла Виолы до наших АЕС+Ф).

Герман, подобно Питеру Гринуэю, стремиться «покинуть» территорию киноискусства, создав нечто, выходящее за рамки «просто фильма». Цепляя не только всю историю пластических искусств, но и самые актуальные художественные веянья.

Но ещё гораздо важнее понимать, как замысел, неоднократно меняющий название, порождал внутри себя какие-то совершенно новые смыслы.

Если моя догадка про «соревнование» с Тарковским верна, то становится понятным, во-первых, почему в «Трудно быть богом» так много физиологии, как человеческой, так и природной, а, во-вторых, что первый вариант ленты о табачнике с Табачной улицы, должен был рассказывать историю Руматы с точки зрения молчаливого, точнее, если по Гуревичу, "безмолвного большинства".

Психология человека, логика обыденности, порождающая «банальность зла», коллективная, многоголовая телесность, восстающая против индивидуальности, уникальности, что мы сейчас, кстати, и наблюдаем, постепенно меняется на интерес к «духу истории» и его, этого духа, телодвижениям.

Разочаровавшись в отдельном человеке, можно вложить инвестиции своего терпения в «исторический оптимизм», доказывая самому себе, что несмотря на то, что сегодня всё плохо, завтра будет только лучше.

Такова, де, логика эволюции, которой мы, опять же, заражаем себя едва ли не каждый божий день. Кажется, что на этом, «общественном» этапе фильм должен был называться «Резня в Арканаре» (примерно 2007).
Тем не менее, фильм вышел как «Трудно быть богом», поскольку главное в нём – сражение Германа с собой и с этим фильмом, рассказ о неподъёмной претензии на создание отдельного, совершенно автономного мира-мифа.

Герману важно «закрыть тему», убрав с дороги любые ограничения, накладываемые жанром «фильма», но и превзойти (семерых одним ударом) сразу всех предшественников. Он должен быть умнее их, точнее и изысканнее, изобретательнее и правдивее, жёстче и избыточнее. Так, чтобы вся история мирового кинематографа, спотыкалась об этот камень. Чтобы не могла его объехать.

При этом следует обязательно учитывать, что съёмки, затянувшиеся на годы, становятся постоянным образом жизни, который кардинально меняет бытие художника и всей его съёмочной группы, превращаясь в навязчивый морок, в постоянно разрастающуюся химеру.

Герман постоянно испытывает себя и свои пределы (не говоря уже о границах дискурсов и жанров), начинает соревноваться уже с самим собой, добиваясь особенной эффектности каждой составляющей своей «тотальной инсталляции» (инвайромента). Вот я ещё так могу, и так, и эдак. Со словами в расфокус и вовсе без слов…

Фильм бесконечно удлиняется, растягивается и, в качестве бреда, можно вполне представить «Трудно быть богом», длящийся десять, а то и пятнадцать часов. А можно, с той же самой степенью неуверенности, сжать его до часа – говорю же, зритель насыщается очень быстро, дальше же следуют многочисленные дополнения в кавычках и в скобках, когда нет ничего обязательного и необязательного – один ровный поток визуальной запредельности и слуховых многослойностей.

Ну, да, у Киры Муратовой тоже говорят то врозь, то все вместе, однако, Муратова отражает существующий мир в его уже готовых формах, тогда как Герман творит свою собственную реальность.

Творит, и, при этом, как Бог-отец, желает управлять всеми её составляющими. Тотальный, тоталитарный контроль над воплощённым кошмаром второй половины своей жизни, отважное визионерство которой можно сравнить только с микеланджеловской «Сикстинской капеллой».

Микеланджело, ведь, точно так же изобретал «Страшный суд» без какой бы то ни было оглядки на современников. Другое дело, что у него получилось, а у Германа, подменяющего рассказ напластованиями подробностей, не очень.

Хотя это весьма правильный посыл – грандиозность замысла способна оправдать любой компромисс и промежуточные варианты, поскольку художник задаёт себе высоченную, выше только звёзды, планку. Задавая, таким образом, собственный, автономный контекст, в котором отсутствуют и Тарковский и Михалков, и Муратова и Гринуэй.

«Любить - это с простынь, бессоннницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику, его, a не мужа Марьи Иванны, считая своим соперником», написал Маяковский, подсовывая фильму очевидную западню восприятия.

От такого порыва ждёшь чего-то идеального. Представив афишу «Трудно быть богом» с любой другой режиссёрской фамилией, заранее рукоплещешь стоя. Но, осознавая, что это фильм Алексея Германа, надрываешься от собственных ожиданий.

Особенно, памятуя о совершенстве, которого этот метод воссоздания тщательно продуманного, как бы самозарождающегося хаоса, достиг в «Хрусталёве».

От Германа ждёшь новой, безусловной вершины, ещё одной ступеньки вверх. А, вместо этого, так как выхлоп оказывается неочевиден, тебя уводят куда-то вбок.

Постепенно фильм становится важнее всего, что есть. Важнее самой жизни. Гордыня Германа столь велика, что, полностью слипаясь с процессом, он уже не разделяет целесообразность с целеполаганием.

Кто-то уже написал, что главная задача всей этой преувеличенной длительности – необходимость погрузить человека в атмосферу распада на максимальное количество времени. Чтобы зритель шкурой (а не разумом) прочувствовал ужасы деградации и вырождения, которые уже сейчас захлёстывают, по мнению режиссёра, современное российское общество.

Несмотря на хтонь Средневековья, в которое погружено «Трудно быть богом», речь, всё-таки, идёт о гипотетическом будущем, превращая фильм в типичную антиутопию, отсылающую к «Машине времени» Уэллса с его жуткими морлоками.

Возможно, «метод погружения» для кого-то и работает. Но лично я споткнулся на том, что мерзости, показываемые в «Трудно быть богом» носят, как бы это сказать, персональный характер. Герман мужественно приглашает нас в собственный ад. Заманивает с эмоциональным вовлечением в духоту и тесноту ночных (или каких угодно) кошмаров.

Богом быть трудно еще и поэтому: сотворение мира не может бежать изнанки, на которой проступает твоя собственная теневая сторона, мгновенно превращающаяся в чреду средневековых, тщательно выписанных, непотребств.

В изображениях «Страшного суда», культурный канон требует показа не только Ада и Чистилища, но ещё и Рая. Этого, какими гордыми не были бы художнические притязания, не манкировали ни Данте, ни Джотто, ни даже Микеланджело.

Каждый из них обобщал и «закрывал тему» для своей эпохи, тем не менее, оставаясь в рамках традиции. И, кажется, именно это уберегало великих мастеров от технологических и физиологических перекосов.

Я тут не о бутафорской физиологии говорю (хотя, конечно, съёмочная группа у Германа собралась уникальная), но о человеческой – конкретной физиологии Алексея Юрьевича с его ......................... (тут опустим, чтобы не переходить на личности).

История про страну, занесённую снегом (все оценили рифму финалов двух последних кинолент Германа с белой-белой дорогой в никуда?), оборачивается автопортретом, картиной в духе уальдовского Дориана Грея.

Чем больше автор стремится к объективности и отстранённости, тем пристрастнее он становится, частнее и честнее по отношению, прежде всего, к себе.

«Трудно быть богом» следует показывать на занятиях по психологии творчества, иллюстрируя им связь между «замахом» и «замесом», идеально комментируемых биографическими данными.

Конечно, я понимаю, что «художника может обидеть каждый», а на такой подвиг, какой совершил Герман со товарищи, способны единицы. Но мне кажется важным не принимать «дар» как данность, но пытаться разобраться в том, что он может дать лично мне, современному зрителю, и без того умученному избытком изобразительности.

Тем более, что человеческая и художественная бескомпромиссность Алексея Юрьевича сама к этому подталкивает.

Как человек другого поколения, хотя и гениально прозорливый, Герман этим фильмом догоняет эпоху, а не опережает её (отсюда, кстати, и возникает «эффект обобщения»). При том, что, вполне возможно, со временем, по мере продвижения человечества к «эпохе морлоков и элоев» фильм Германа ещё наберет сок и зрелость.

Когда превратится в данность.

Locations of visitors to this page
Tags: брак, телевизор
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments