paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Мультимедийный концерт "Ожидание. 1914-ый и сто лет спустя". Ансамбль "Студия новой музыки", ЦИМ

Для концерта, имеющего ввиду столетие знаменитого опуса А. Шёнберга «Ожидание», четыре современных композитора (один австрийский и три россиянина) написали специальные пьесы, к которым актуальные видеохудожники сочинили три видеодорожки и один «танец» (точнее, перформанс).

Поэтому зал Центра Мейерхольда разделили прозрачным экраном на две равные части. Зрителей поместили с обоих сторон. Так как мне попал «сектор Б», я оказался в «зазеркалье». Оно, впрочем, было условным. Сквозь марлевый (?) экран были видны зрители в «секторе А», а так же музыканты Ансамбля «Студия новой музыки», которые сели в самом центре, разделившись, подобно слушателям, на две части.

Шёнберг это, конечно, хорошо, однако, гораздо важнее, что «Ожидание» сочинялось в судьбоносном 1914-м, который так неожиданно срифмовался с новейшими геополитическими процессами.
Этому сходству и оказалась посвящена первая пьеса – Defaire Питера Якобера, сопровождавшаяся нарезкой чёрно-белых кадров документальных военных съёмок. Орудия, бомбёжки, медленно заваливающийся на бок корабль.

Видео Пауля Вейннингера (! Ещё одно совпадение-рифма) было очевидно «заточено» по музыку, состоящую из постоянно повторяющихся ходов, драматизм которых постоянно нарастал. Отчасти это было похоже на почти традиционный минимализм, если бы чистота музыкальных мизансцен постоянно не нарушалась бы вкраплением резких, ассиметричных звуков.

Австрийский линкор накренился и начал судорожно дёргаться, так как монтаж на позволял ему утонуть окончательно и всё время оттягивал момент катастрофы.

Поскольку изображение развивалось медленно и как бы исподволь, можно было рассмотреть точечные помехи документальной съёмки, окружающие судно. Приглядевшись, ты понимал, что это люди, пытающиеся спастись с тонущего корабля, прыгающие в воду и убегающие от опасного места вплавь.


Володя Горлинский и Анна Гарафеева на поклонах в ЦИМе

Тогда, собственно, я и задумался над главной проблемой вечера – о сочетании звукового и музыкального ряда: что важнее?

С одной стороны, видео создавалось для того, чтобы проиллюстрировать музыкальные особенности пьесы, но когда «картинка» начинает забирать на себя зрительское внимание, оркестранты превращаются в таперов, как бы «попадающих в такт».

Да, с одной стороны, любой сопроводительный видеоклип делает звуковое высказывание шире и объёмнее. Но, с другой, закрепляет наше восприятие в конкретных «пазах», чтобы затем вести его за собой.
Конечно, выигрывает музыка, так как изображение, созданное по чужой партитуре не самодостаточно. Но если бы концерт ансамбля шёл без «отягощения», воспринимался бы он совершенно иначе.

Во втором опусе «Что-то пошло не так» композитор Алексей Наджаров соединил звучание «живых» инструментов с намеренно состаренной (в духе авангарда конца прошлого века) электроникой. Этот приём иллюстрировало видео Эндрю Квинна, на котором красивые кристаллические структуры сначала зависали в воздухе, плавно наплывая на зрителя, а, чуть после, задрожав, начали разрушаться, пока окончательно не смылись цветовыми волнами как бы из совершенно другого стилистического арсенала.

Мне, как вы хорошо знаете, не привыкать описывать музыку, звучащую на концертах. Открою секрет, я специально тренирую память и впечатление для того, чтобы донести до дома и компьютера как можно больше подробностей. А сейчас, вспоминая «Ожидание», понимаю, что вышиваю, в основном, по канве видеоизображения, оттеснившего «понимание» пьесы на второй план.

Вместе с распадом чёткой музыкальной структуры, забиваемой всё нарастающим участием электроники, начали оживляться и исполнители, которые, вдруг, встали из-за пюпитров и разбрелись по залу, остановившись на заранее закреплённых позициях под синими фонарями, совсем как в «Фаме» Беата Фуррера, где оркестранты, блуждая по пространству, играли с его объёмами и изменением звучания в зависимости от сочетаний и местоположений.

Её показывали лет десять назад в специальном павильоне Сокольников и вся театрально-музыкальная Москва была вынуждена искать непрофильное строение (тогда представления на необжитых театром территориях, помню, были ещё в новинку).

После этой пьесы случился технический перерыв, который использовался для того, чтобы Владимир Тарнапольский расспросил композиторов и художников о том, что они хотели сказать своими работами.
Первый опус Тарнапольский, отталкиваясь от видеоряда, назвал «документальным», второй «абстрактным», а третий – «сюрреалистическим». Поскольку из объяснений Фёдора Софронова выяснилось, что над сочинением «Пьеро и его тень» он работал со своим соавтором видеохудожницей Александрой Смолиной вслепую. С помощью «полосок», обозначающих длительность отрывков.

Ну, по принципу буриме, который французы закрепили под названием внезапно сложившейся строчки. «Незрелый труп хлебнёт молодого вина…»

Странно, но именно такой, максимально «свободный» вариант сотворчества породил иллюстрации, явно уступающие широте замаха «первоисточника». Пьеса Фёдора была шире и разнообразнее «картинок». Именно поэтому я помню её сейчас лучше всех других.

В ней громкое сочеталось с тихим, мелодичное с нарочито «некрасивым», отдельные звуковые протуберанцы и выплески сменялись обрывками каких-то, точно издалека, доносимых мелодий. Так ветер, порой, доносит до нас аромат духов женщины, прошедшей мимо. Так куст сирени, расцветая, растрачивает запах, разрываемый ветрами, на всю округу.

При том, что всё это разнообразие не рассыпалось, кто в лес, кто по дрова, но сплеталось в какой-то изящно продуманный сюжет: Софронов точно сочинил триллер о пустом, но всё ещё доме, издающем от одиночества самые разные звуки и умело нагнетал саспенс с помощью стоящего в углу роялем.

А Володя Горлинский, когда объяснял замысел своей пьесы «Ожидание» сказал, что видео не будет, а будут танцы. Точнее, танец. Ещё точнее, пластическая композиция, ещё точнее, импровизация, которую Анна Гарафеева исполнит как ещё один дополнительный музыкальный инструмент.

Но гораздо важнее оказалось то, что Горлинский призвал всех спуститься со своих мест и отправиться бродить по залу – чтобы поймать разные акустические эффекты и состояния, что мне тоже напомнило про «Фаму», а так же ещё один швейцарский спектакль, который я видел в Чердачинске в самом начале перестройки, когда к нам в закрытый тогда город впервые (!) приехали иностранные артисты. К тому же, авангардные. Хотя и немного доморощенные.

Кажется, главными в «Ожидании» Горлинского были две скрипки, бродившие по залу и электрогитара, спрятавшаяся как раз за рядами «сектора Б», у меня под ухом. Сам композитор, в одних носках, стоял рядом со сценическим пространством. В руках у него была стальная спица выше человеческого роста, которой он первую часть представления бил по какому-то камню.

Там были, разумеется, и другие инструменты, но я на них особо не зафиксировался, так как началось самое интересное.

Занавес убрали, на середину «сцены» вышла босоногая Анна и начала ритмично экзальтировать. Она, как оглашенная, вскидывала вверх руки, после начала кружить по сцене, затем бегать кругами, заводясь всё сильнее и сильнее, чтобы потом начать кататься. Или, время от времени, замирать как в судороге или непонятного происхождения пароксизме.

Обычно я с подозрением отношусь к босоногим танцовщикам, обречённо щупающим пол голыми ступнями, но тут, несмотря на многочисленные штыри, оставшиеся от музыкантских мест, нагота ног, в комплекте с «поисковой музыкой» не самого лёгкого налива, выглядела вполне уместной.

И тут на сцену, один за другим, стали выходить люди. Начал какой-то парень с фотоаппаратом, который сначала ходил по периметру площадки, а после, в поисках лучшего ракурса, подошёл к танцовщице совершенно вплотную. Да, там еще, с самого начала исполнения, на пол края сцены села какая-то, особенно раскованная, девушка, так что можно было подумать, что танцевать будут двое.

Тут нужно всё время держать в голове, что Центр Мейерхольда – место особое, хипстерами намоленное-перемоленное. Местный хай-тек как бы провоцирует чувствовать себя молодым и модным; ну, там, сидеть развалившись, фотографировать постоянно, а тут ещё и ходить туда-сюда разрешили. Официально. В воздухе зависла заинтересованность.

Анна, значит, продолжает свои угловатые коленца выделывать, а, уж не знаю, видит она это или нет, к ней, со всех сторон, начинают подтягиваться вертикальные люди, похожие на заворожённых.

Так как музыка продолжает звучать и концерт продолжается, шагают они тихо, а как вести себя не знают. Но, похожие на колонны, всё теснее окружают танцовщицу, точно хотят взять её в круг или полон. Как зомби какие-то, или персонажи из фильмов некрореалистов, внезапно вырастающие из земли.

Я против них ничего не имею, раз уж Горлинский разрешил, просто они же на сцене стоят, под лучами, все на просвет. А Гарафеева, наоборот, на месте не стоит, исполняет сольную партию, постоянно перемещаясь. А все люди, точно она и есть центр и воплощение музыки, смещаются по сцене вслед за ней.

Выглядит это так, точно она – босоногий Гамельнский крысолов, точнее, его дудочка, раз уж Анна себя музыкальным инструментом обозначила, захватывает и связывает людей незримыми узами – тела своего музыкального или неистовством натуральным.

Володя-то, разумеется, спонтанную процессуальность имел ввиду и вовлечённость в ситуацию, свойственную авангардным хепенингам, но люди увлеклись и вовлеклись, кажется, больше, чем нужно.
Хотя, понятно, что в таком деле никакой меры быть не может и любое проистечение пьесы «щитается». Просто получается она уже не про стихийные звуковые иероглифы, но про наших людей, соскучившихся по свободе до такой степени, что когда им сказали «можно», многие из них почувствовали себя детьми.

Разумеется, не все знают, что такое четвёртая стена и как она рушится, однако, работа актёра и музыканта требует особых душевных и физических сил, а так же некоторого простора. Особенно если человек танцует. Рядом. Босоногий.

Анну Гарафееву окружили с такой бесстыдной и беззлобной заинтересованностью, будто она и не человек вовсе, но механическая игрушка. Кукла наследника Тутти. Агрессии не было, так что кортасаровских «Менад» можно было бы не приплетать, если бы не одно воспоминание о старом спектакле какой-то авангардной театральной студии из Фрибурга.

Горлинский ведь очень эффектную игру придумал, а концовку ещё эффектнее. Так как музыканты разбрелись по всему залу и верхним его мосткам, никого не удивили звуки фортепиано, раздававшиеся откуда-то из фойе. Куда, вслед за тающей мелодией, танцовщица и устремилась. Сначала это выглядело как поиск вариантов – то ли ей за скрипкой идти, то ли за фортепиано податься, какое-то время Анна выбирала, металась и шатуны, на негнущихся ногах, шли за ней (некоторые, нос к носу, продолжали фотографировать, снимать видео), но, вот, выбрала рояль и как бы в небольшом раздумии убежала, чтобы, вероятно, снова вернуться.

Но не вернулась, так как музыка закончилась и всё стихло. И все стихли, хотя пару мгновений назад ещё казалось, что все они пойдут за ней следом и тоже больше не вернутся. Короче, врагу не пожелаешь, так как все исполнители разошлись и разбежались, никого нет, отмашки, что концерт закончен давать некому.

Горлинский, с одной стороны, про вовлечённость в «звуковой ландшафт» придумал, а, с другой, как эту игру нетрадиционно закончить. Вышло превосходно, так как люди, столпившиеся у первых рядов оказались какими-то совершенно потерянными. Пока Гарафеева танцевала, у них имелось занятие, а теперь что?

Я не шучу, именно такая растерянность на пару мгновений возникла, точно, все позабыли, что это спектакль. И, следовательно, у него есть границы. Просто деятельность наиболее активных зрителей была такой синхронной и такой согласованной, что со стороны можно было подумать, что все они «подсадные» да «засланные».

Но, конечно, это было не так, потому что я хорошо помню как в схожих условиях оказались две симпатичные швейцарские актрисы, которых занесло в дни «Швейцарско-Советской» тогда дружбы на дикий Южный Урал.

Они там по ходу пьесы, изобличавшей стандартизованность западного образа жизни, должны были делать все дела синхронно. Вместе, точнее, параллельно, как во время соревнований по командному плаванью, гладить белье на бельевой доске. Одновременно поливать пластмассовый фикус. Смотреть телевизор, жуя попкорн и т.д. (детали не помню).

Помню только, что сцены не было. Или же зрителей пустили на сцену, чтобы они стояли рядом и смотрели из-за ближней «четвертой стены» (так как швейцарки во всю изображали, что в доме никого нет, они одни на всём белом свете) на разложение общества потреблядства. Ну, наши и смотрели.

Только русский менталитет таким странным образом устроен (из-за очередей, скорее всего), что если кто-то стоит перед тобой, то к нему нужно обязательно прижаться. Иначе чужак прошмыгнет и перекроет перспективу. Естественно, что тот на кого напирают, делает шаг вперёд.

Короче, говоря, бедных швейцарок взяли в плотное кольцо оцепления. Вообще без дистанции. Как если согласившись "играть" актрисы покинули "род людской", преобразившись во что-то иное. Дополнительный биологический материал. В третий антропологических сорт. Или же стали неодушевлёнными, ибо нельзя, что бы человек не исповедовал, так близко к Другому подходить. Была в этом какая-то отчётливая, но так и не проартикулированная дикость с участием людей, не знающих правил поведения и того, как искусство фунциклирует. "Сделайте нам красиво" и "трава не расти".

Не, не так всё было, не так: фестиваль считался элитарным, поэтому на него пришли самые отборные чердачинские хипстеры (хотя тогда и слова-то такого ещё не существовало). Не лыком шитые, все из себя, Интеллектуалы Интеллектуаловичи, для которых театр абсурда, ну, или там, жестокости какой – с раннего детства, вместо азбуки. Ничем не удивишь. Я их потом в романах «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте» иронично описывал. Ибо особая гадость была в том, что никто неловкости не испытывал и, тем более, не замечал. Все казались довольными собой.

Руки, значит, на груди скрестили и не мигая, не отрывая взгляда (синхронно же всё должно происходить, так отследим, мало не покажется), смотрят как швейцарки от волнения сбиваться начинают. Из-за чужого, дикого присутствия. Хорошо помню, как у бедных девушек-актрис одновременно начинает от сильного напряжения на лбу пот выступать. Они даже в страшном сне представить себе не могли, что им, внезапно, экзамен, похожий на допрос с пристрастием устраивать начнут. В каком-то далёком, кудрявом, 1991-ом, что ли.

Собственно моё воспоминание состоит из одной только картинки: крупный пот перепуганных женщин. Очень мне нынешний перфоманс тот далекий уже спектакль напомнил. Типа, ничего не меняется у нас в стране и в людях, сколько бы времени не прошло. Такое вот видеосопровождение к поисковой музыке образовалось. В судьбоносном 2014-ом.

Такое, значит, оно, «Ожидание» наше. С успехом, полным и безоговорочным.

Locations of visitors to this page
Tags: концерты, музыка, прошлое, театр, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments