paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Дневники и записные книжки" Сьюзен Зонтаг, 1947 - 1963

Даты жизни в книге нигде не проставлены: год смерти (2004, помню некролог в «Коммерсанте») упомянут, а год рождения (1933) – нет. Зря, между прочим, так как в голове приходится всё время держать, что записи за 1947 – 1963-ий – заметки очень молодого (молодой), ещё не оформившегося, как следует, человека.

Зная даты, легко высчитать, что первая запись, с которой начинается издание («Я верю в то, что: а) Нет личного бога или жизни после смерти; б) Самое желаемое на свете – свобода быть верной себе, то есть, честность…») – слова четырнадцатилетней девочки.

Кажется, самое интересное в этой книг её читатель, точнее его, читательские, ожидания. Решаясь потратить на дневники и записные книжки Зонтаг какое-то количество своего времени, что мы хотим из них извлечь?

Понятно, что книга модная, завлекательно оформленная (слегка жёлтая, как бы заранее состаренная, бумага не только «откидывает» нас в шестидесятые, но и позволяет читать сборник, который никак не назвать томом, как удобно сгибающийся блокнот с большими полями – таковы особенности «свободной» вёрстки), но, тем не менее, Сьюзен Зонтаг для нас кто?

Может быть, мы ищем возможности прикоснуться к чужой мудрости (как в случае с записками Лидии Гинзбург) ? Или же попытаться изнутри понять особенности минувшей эпохи, как это было в дневниках Евгения Шварца или Любови Шапориной?

Или разобраться в том, что такое западные [американские] интеллектуалы, похожи ли они на «наших»?

Когда Зонтаг путешествует по Европе или же живёт некоторое время в Париже, она детально описывает как пересекала океан (жаль, что редактор книги, её сын Дэвид Рифф эти описания опускает, как много ещё что) – тут я ловлю себя на мысли: собираясь в Европу русский человек тоже ведь «пересекает океан».

И, как ни странно, но именно эта тема «американец в Париже», рифмующаяся с «пустили Дуньку в Европу», позволяет мне войти в этот текст, который, несмотря на то, что начинается в определённой точке, проходит через года, эволюционируя, кажется бесконечным.

То есть, без конца: у этой книги странные аура и структура, в которых интересно разобраться, иначе проскочишь мимо «целого мира». Возможно, нам просто интересно попытаться сформулировать для себя, что означает «быть Сьюзен Зонтаг?»

Но зачем нам (мне) это знание?



Сюзан Зонтаг и ее записные книжки
«Сюзан Зонтаг и ее записные книжки» на Яндекс.Фотках

Этот «Портрет художника в юности» немного напоминает «дневники начальной поры» Елены Шварц, рано созревшей и точно так же, непонятно куда, целеустремленной умницы, страдающей под глыбами интеллектуальной рефлексии, довлеющей над всеми прочими «формами опыта».

Умные дети подражают взрослым, им хочется как можно скорее стать зрелыми и законченными. Но из-за этой, не ко времени, определённости по глазам начинает бить противоречие: взрослость ассоциируется у «старых девочек» с категоричностью, мгновенно выдающей незрелость и недоношенность их позиций.

Зонтаг (в 24 она начинает многостраничные наброски к «Заметкам о детстве») постоянно школит себя, задаёт планку саморазвития, определяя, что такое хорошо и что такое плохо. Мешая события жизни с впечатлениями от книг без картинок. Да, «бумажной архитектуры» в этих заметках больше «живой жизни».

Кроме возраста автора, так же постоянно держишь в голове, что это не просто «дневники», но авторская компиляция Дэвида Риффа, созданная из некоторых записей в тетрадях, объединённых с записками на отдельных листах бумаги и записными книжками сугубо технического назначения – со списками книг, которые следует купить, с выписками из справочников и энциклопедий, богемным сленгом и незаконченными фразами.

Зачастую, кажется, что ты читаешь верлибры или модернистский роман потока сознания, настолько «материал», вязнущий в постоянном самокопании, разнороден и не заточен под понимание читателя.

На более-менее «прямую» дорогу книга выруливает во второй своей части – после опыта не слишком удачного брака, любовных увлечений и поездок в Европу. Тогда и возникают абзацы, которые хочется отчеркнуть карандашом или сохранить «для эпиграфа».

Зонтаг выстраивает мыслительные цепочки из прочитанного или обдуманного, некоторые части которых, наконец, цепляют твой личный опыт. Но и тут всё непросто: выводы Зонтаг предельно субъективны, они, может быть, перпендикулярны тому, что чувствует читатель, подводя к «правильным» умозаключениям с какой-то другой стороны.

То есть, ты читаешь разрозненные абзацы, опубликованные с большим количеством «воздушка», думая «о своём», поверх написанного, пока не спотыкаешься о слова, искрящие совпадениями. Затем возвращаешься к исходной точке размышления, чтобы лучше понять смысл пассажа, но вновь убеждаешься в чужеродности «женского» (девочкового) рассуждения. Снова выскальзывая из мыслительной колеи.

«Несерьёзно воспринимать дневник просто как приёмник для частых, тайных мыслей – как наперсника, который глух, нем и безграмотен. В дневнике я не просто выражаю себя более открыто, чем могла бы в личном общении; я создаю себя. Дневник – это локомотив моего самоощущения. В нём я предстаю эмоционально и духовно независимой. Следовательно (увы), в нём не только записываются страницы моей фактической, каждодневной жизни, но и – во многих случаях – ей предлагается альтернатива… (31.12.1957).

«Домашнее задание» на каждый день и на всю оставшуюся жизнь, сближают дневники и записные книги Зонтаг с юношескими тетрадями Льва Толстого, который пытался изменить себя самосозиданием каким-то схожим, по репрессивности, способом.

Здесь за аксиому принимается то обстоятельство, что изначальный «человеческий материал» никуда не годен. Его следует изменять ценой постоянных, неимоверных усилий, приводя в соответствие с умозрительными установками, позволяющими мечтать о состоянии потенциальной гармонии.

При том, что самые интересные записи здесь связаны именно с непосредственными впечатлениями и переживаниями – от жизни американской богемы или в рассуждениях о сложной, «монашеской» природе современного брака.

Молодая Зонтаг не осознаёт, что, таким образом, загоняет себя в тупик, лишь увеличивая количество неврозов и зависимости от писанины, однако, именно эта тотальная, тоталитарная дискомфортность помогает сформироваться текстуальной определённости, достигающей к концу сборника пика зрелости.

«Не знаю, какие мои подлинные чувства. Вот почему меня так интересует философия морали; она говорит мне, каким надлежит быть моим чувствам (или, по меньшей мере, обращает меня к ним). Зачем тревожиться о просеивании сырой руды, рассуждаю я, если вы знаете, как напрямую получить высококачественный металл?», февраль 1960.

Впрочем, дневники Зонтаг выходили в трех частях, на русском пока доступна первая (1947 – 1963), обрывающаяся её тридцатилетием, так что есть надежда на продолжение развития.

Умозрительность всегда предшествует перестройке реальности: так, на моей памяти, ещё совсем недавно было в России, которая после развала СССР увлеклась Гласностью и обилием новой информации, порождающей новые концепции и схемы, так, к сожалению, не сбывшиеся.

Ну, да, «жизнь берёт своё», когда неважно идёт речь о большой стране или отдельном человеке: для понимания того, что «культурная» санобработка всегда предшествует поступкам реального мира, не нужно даже быть неоплатоником.

Тем более, если речь идёт о такой, предельно головной, фигуре, как Сьюзен Зонтаг, давным-давно ставшей символом публичной интеллектуальности.

Кстати, возможно, многие берут в руки её автобиографические заметки именно с этим подспудным интересом – как пособие по тому, как выковать и закалить сталь собственной влиятельности, почерпнуть рецепт того, как стать самодостаточной институцией, незаменимой в публичном поле.

«Одна из основных (социальных) функций дневника в том и состоит, чтобы его тайно читали другие – те люди (подобные родителям + любовникам), о которых мы со всей жестокой честностью говорим только в дневниках», 31.12.1857

Но дневники («мнемонический справочник, призванный помочь мне вспомнить, что в тот или иной день я смотрела именно этот фильм Бунюэля, или как меня огорчила Дж., или что Кадис показался мне прекрасным, а Мадрид нет»), по крайней мере, в этой части, оказываются про другое: «быть Сьюзен Зонтаг» означает уметь фиксировать мерцательную аритмию самоощущения.

Её опыт оказывается универсальным (всечеловеческим) именно в этой части сомнений и невозможности их преодолеть. Когда, как бы она не заклинала себя мыться каждый день, «чистота восприятия» всё никак не наступает.

Да и о какой чистоте можно говорить в ситуации человека, имеющего «сознание библиотекаря», который ничего никогда не выкидывает?



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments