paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Бетховен, Берлиоз, Люксембургский филармонический, Байба Скриде, Василий Синайский, КЗЧ

Инструментальные концерты кажутся мне максимально физиологичными. По крайней мере, из всех жанров музыкальных выступлений, именно солирующие исполнители близки к «спорту высоких достижений», причём не столько по ауре, сколько по крови и поту, проступающим сквозь отточенные, единственно верные, пассажи.

На таких концертах неоднократно ловил себя на переживаниях, более приемлемых соревнованиям по фигурному катанию; когда сжимаешь кулаки за правильно откатанные элементы «обязательной программы».

Почему-то на выступлениях вокалистов не так «страшно» за возможные погрешности, кажется, инструменталистам сложнее «спрятаться»: они же на авансцене стоят совсем как голые, даже если и сидят, как пианисты.

Впрочем, пианисты, на мой взгляд, находятся в привилегированном положении: концертные рояли (да даже и клавесины) защищают лучше любой брони, давая музыканту разбег на достраивание собственного образа, оттого у нас к пианистам относятся как к писателям.

Точнее, как к поэтам, рассуждающим на заданные темы в режиме «лирического дневника»: именно поэтому, например, Николай Луганский ассоциируется у меня с «тихими лириками».

На следующем московском концерте Люксембургского филармонического концерта, солирующего пианиста Луганского сменила Байба Скриде, скрипачка из Риги, игравшая бетховенский Концерт для скрипки с оркестром и выбор солистов оказался что ни на есть лучшей характеристикой самого гастролирующего коллектива, выбирающего фронтменов по своим способностям.



К. Аббадо в КЗЧ
«К. Аббадо в КЗЧ» на Яндекс.Фотках


Концерт с участием Байбы Скриде завершал абонемент № 23 «Новое поколение мировых звёзд», в названии которого ключевое слово – «новое», когда окончательно непонятно, что из тех или иных начинающих музыкантов получится.

Вот и выходит каждый концерт как экзамен, который надо именно что держать. Может быть, и не каждый, просто мне повезло увидеть молодую и красивую девушку в неимоверном, хотя тщательно скрываемом волнении.

Играла Скриде ровно и «объективно», с какой-то гиперреалистической точностью, вышивая поверх аккуратного сопровождения россыпи атласных узоров. В те моменты, когда вступал оркестр, она откидывала назад волосы, собранные в хвост, слегка механистическим движением, как человек, погруженный в глубинные размышления или же занятый не волосами, но чем-то иным.

После этого она точно такими же беглыми, стремительными касаниями трогала скрипку, точно проверяла её боевую готовность, сжимала-разжимала кулаки, точно готовилась не играть, но прыгать через козла, вот и собиралась в пружину.

А когда наступало время её сольных пассажей и оркестранты сидели без дела, я смотрел за тем, как сочувственно и проникновенно они наблюдают за героическим воплощением Бетховенской музыки в реальность.

Они и «Фантастическую симфонию» Гектора Берлиоза во втором отделении играли с точно такой же точёной точностью, загоняя всю инфернальность, которой просто сочится Симфония куда-то вглубь.
В их исполнении «Фантастическая» становилась ясной и очевидной как непогожий апрельский денёк с пятнами «магнитных возмущений» на солнце.

Я обожаю «Фантастическую симфонию», являющуюся для меня аналогом то ли бодлеровских «Цветов зла», то ли «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум» Томаса де Квинси.

Да и вообще, Берлиоз кажется мне одним из самых недооценённых сочинителей, чья внутренняя логичность так же эффектна, как нарочитая внешняя ассиметрия. В чём Берлиоз, внутри моего персонального хит-парада, соревнуется (а, может быть, просто соседствует) с Брукнером.

Уже давно заметил, что мнимые композиционные перекосы (при полной внутренней простроенности и едва ли не готической гармоничности) лучше всего передают состояния одержимости (хоть положительной, хоть отрицательной, хотя разве одержимость может быть положительной?) и постепенно нарастающего сумасшествия.

В чём, конечно, крайне преуспела музыка ХХ века, являющая нам парад всевозможных уродцев, которых, кажется, могло бы и не быть (или же они были менее, что ли, «разработанными»), если бы не два «главных» мастера архитектурной ассиметрии в музыке XIX века – Брукнер и Берлиоз.

Не зря же Булгаков выбрал фамилию Берлиоза для введения в атмосферу акварельной московской чертовщины. Тут, конечно, свою роль сыграли его визионерские оратории, типа «Детство Христа» (или "Te Deum") и, разумеется, оперы («Осуждение Фауста»).

«Фантастическую» я слушаю с времён школьного детства и раньше, разумеется, больше всего любил первую часть («Мечтания – Страсти»), в исполнении Люксембургских филармоников прозвучали совершенно Вердиевской, по духу, увертюрой, а позже распробовал последние части «(Шествие на казнь» и «Сон в ночь шабаша»), исподволь накапливающие силы улётного финала.

Срединная «Сцена в полях» всегда мне казалась слегка затянутой, хотя я и представлял под нее вверх струящиеся пейзажи в духе Камиля Коро (у Люксембургцев она промелькнула как в окне аэроэкспресса), а новые смысловой центр «Фантастической» я открыл для себя, как это не странно, после фильма «В постели с врагом» с Джулией Робертс.

В нём главная тема «Шествия» нагнетала такой суровый саспенс (мучитель-муж, от педантизма которого сбегала героиня ДР, инсценируя собственную смерть, возвращался с аккуратной развеской полотенец в ванной и с леденящими нервные окончания шагающими из глубинной мглы аккордами Берлиоза) , что остатки волос становились дыбом.

Кажется, это действительно ключевой момент сочинения, в котором бессознательная хтонь, измочалившая неврастеничную душу художника в лоскуты, наконец, прорывается наружу.

После чего тема «образ возлюбленной», рассказанная в первых частях («Мечтания» и «Бал») возвращается, начиная звучать с новой силой и, наконец, сводит художника с ума. Так, нарывающий гнойник, прорываясь, исходит гноем, кровью и сукровицей.

Вот этого сумасшествия нынешней «Фантастической» мне не хватило, как не старался Василий Синайский, с помощью преувеличенной мимики, донести до европейских исполнителей «страх и трепет», который мы тут, в Москве, так гибельно ценим.

Как бы там ни было, два дня уже прошло (и, между прочим, два совершенно других концерта, один с Пятой Бетховена, а второй – с «Саломеей» Рихарда Штрауса), а я всё ещё мысленно напеваю взвихренную главную тему вступительной части.

Она крутит и вертит меня как хочет, вопрос только в том кому я обязан этим наваждением – Люксмебургцам или, всё-таки, самому Берлиозу?
Ответ на этот вопрос, на самом деле, мне не важен.

Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments