paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"К развалинам Чевенгура" Василия Голованова

Две очерковые книги Василия Голованова, вышедшие с разрывом в четыре года, образуют, тем не менее, законченную дилогию. Недавний сборник» «К развалинам Чевенгура» заканчивается «французским дневником» («Сопротивление не бесполезно»), описывающим поездку писателя на фестиваль травеложной литературы в Сен-Мало после выхода по-французски его книги «Остров». Композиция, таким образом, эффектно закольцовывается.

В промежутке её, между паломничеством на Север и выступлениями перед французами, Голованов публикует цикл очерков, имеющих литературную или культурологическую подкладку. «К развалинам Чевенгура» включают, например, путешествие в Астрахань («Хлебников и птицы») и её окрестности («Территория любви»). Очерки эти логично вытекают из первого текста книги («Исток»), в котором Голованов предпринимает попытку найти точку, из которой начинается во всех смыслах самая великая русская река. Для чего, взяв в компанию (Голованов не любит путешествовать в одиночестве) поэта Татьяну Щербину и фотографа Александра Тягны-Рядно, отправляется в направлении города Осташкова Тверской области, «где возле деревни Волговерховье и была обозначена на карте едва заметная голубая змейка».

Тверские земли возникают в сборнике и как «страна происхождения» самого Василия Голованова («Путешествие на родину предков, или Пошехонская старина»), наиболее детально описанная и как бы даже «спрогнозированная» ещё Салтыковым-Щедриным. Градус литературоцентричности повышается в очерке, давшем название всей книге: путешествие в Воронежскую область по следам романа Андрея Платонова оказывается поездкой в «страну грёз»: «сложность нашего поиска заключалась в том, что значительную часть «Чевенгура» составляют буквально «остановившиеся во времени» сны/видения героев… Согласитесь, непросто путешествовать во сне…»



"К развалинам Чевенгура" Василия Голованова
«"К развалинам Чевенгура" Василия Голованова» на Яндекс.Фотках

Вместе с Дмитрием Замятиным и Андреем Балдиным, другими известными психогеографами, Василий Голованов прикинул примерное месторасположение романного пространства (среднее течение Дона, «южнее родного Платонову Воронежа и реки Потудань», 305) для того, чтобы попытаться дать предметную и протяжённую интерпретацию великой книги.
В эссе «К развалинам Чевенгура» читательских впечатлений значительно больше, чем туристических. А, что ещё более важно, они весомее и содержательнее случайных встреч и степной пыли, вынужденно пристёгнутой к рассказу.

В этой, казалось бы целиком травеложной книге, есть, между тем, ещё более умозрительные сочинения – рассказ об истории одного из самых загадочных народов в истории человечества («Хазарский лабиринт»), а так же биографический очерк «Превращения Александра», излагающий историю военных походов Александра Македонского. Впрочем, два этих совсем уже библиотечных путешествия так ловко вписаны в общую, шествующую путём, канву, что сугубую «бумажность» их замечаешь только в самом финале. Когда, так и не дождавшись дорожных впечатлений, задумываешься над общей композицией сборника, претворяющего в жизнь чужие литературные идеи.

Кажется, что для своего перемещения в пространстве (географическом или культурном) Голованов каждый раз отталкивается от эффектного концепта. Найти исток Волги – жест красивый сам по себе, что бы там ни случилось по дороге к этому истоку. Точно так же, как попытаться описать языковые эксперименты Хлебникова или Платонова (эффектное соседство двух этих главных визионеров русской литературы ХХ века – само по себе связка достойная многоопытного филолога-литературоведа) с их буквальной «точки зрения» на окружающее пространство. Или же прочитать лекцию об анархизме, воспользовавшись декорациями Прямухина, родового поместья Михаила Бакунина («В окресностях Бакунина»). И даже в чистый, казалось бы, «дневник путешествий» (Видение Азии») вклинивается подробно изложенная история жизни барона Романа Фёдоровича фон Унгерн-Штернберга.

Вероятно, реальность, взятая сама по себе, ничем Голованова не цепляет: не происходит сцепки, способной завести мотор текстопорождающей машинки. Искра, между впечатлением и мыслью, не высекается, вот почему так необходимо влияние со стороны – ветер влияния, кем-то предварительно сделанная работа. Помимо прочего, такой чужой опыт выполняет функцию клея, соединяя готовые информационные блоки с непосредственными ощущениями.

Схожим образом работают, к примеру, Пётр Вайль и Александр Генис. Правда, они «отрабатывают» самые известные и яркие туристические маршруты и объекты, тогда как ценность разысканий Василия Голованова в том, что он пытается найти «смысл» (а, следовательно, и красоту) где-то под боком. Правда, для этого ему обязательно нужно куда-то поехать, то есть, выйти за пределы повседневности в чистое пространство.

Тут возникает странный парадокс, который, собственно, и движет внутреннюю драматургию Головановской книги: дело в том, что все эти бегства от действительности вызваны усталостью от культуры, бытового комфорта и интеллектуальной определённости. Голованов, при этом, чётко разделяет «цивилизацию» и «культуру», связывая их с западными ценностями.

«Азия – пустота. Европа – наполненность и переполненность даже, слои культуры, «дебри культуры». Азия – самородная красота. Европа – красота рукотворная. Азия – распахнутое во все стороны, и незапечатленное время, которое как будто и не распечатывалось никогда, не знало никогда истории, а от сотворения мира так и сохранялось нетронутым, как некая потенция для развития исторического сюжета. Европа – блокированное пространство и время, зафиксированное столько раз, что от пронизанности его фиксаторами возникает ощущение удушья, будто от нехватки воздуха…» (249)

Любовь к Азии, кажется, и вызвана необходимостью хоть что-нибудь противопоставить всеобщей унизительной стандартизованности. И если человек не способен переделать себя (что выросло – то выросло), в помощь ему и прилагается «любовь пространства». Тем более, что если «Азию» заменить на «Север», выйдет другое явление того же самого конфликта, положенного в основу «Острова», популярность которого привела Голованова на фестиваль Сен-Мало. Став венцом его писательской карьеры.

Зря, конечно, Василий включил свой "Французский дневник" в эту книгу. Жаль, что предал гласности главные и, до поры, до времени, сокрытые пружины своей литературы: застенчивый, даже заискивающий тон, с которым автор описывает свои "европейские успехи" выказывает разницу между "вдохновением", которое есть та самая "золотая, дремотная Азия" и "продажей рукописи", для чего одного, кажется, только и существует "Париж." Голованов, таким образом, опровергает собственную "апологию бессмысленных путешествий" (подзаголовок первой публикации "Острова", превратившийся в название одной из его первых глав). Половинчатость - вот что мешает восхититься трудами Василия Голованова окончательно и бесповоротно. Полюбить его как родного. Или, хотя бы, как двоюродного.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments