paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Письма Михаила Булгакова (1914 - 1940)

Письма Булгакова - самые, пожалуй, неписательские письма из прочитанных мной в последнее время: в них нет ничего от этого, ставшего уже привычным, взгляда на себя со стороны и лёгких стилистических игр, свойственных людям, "работающим со словом". Но, при этом, письма эти имеют самое мощное терапевтическое воздействие, "на раз" излечивая от хандры и личных обидок, отныне кажущихся игрушечными.

Не знаю, как это выходит и из чего получается, но, видимо бессознательно, ты воспринимаешь любое своё письмо как текст, а своего адресата как потенциального читателя; литературность писем возникает, таким образом, автоматически, проявлением профдеформации или жертвой писательских технологий, от которых, оказывается, некуда деться даже самым естественным из литературно одарённых.

Письма Булгакова - верх проявления человеческой органики: связанные с конкретными вопросами и делами, они написаны всегда по делу и вызваны простыми, чаще всего, бытовыми делами.

И даже несколько автономных переписок, помещённых внутри общей эпистолярной хронологии булгаковской жизни (корпус писем, связанных с совместной работой с В.В. Вересаевым над пьесой о Пушкине, переписка с Б. В. Асафьевым по поводу либретто к "Минину", а так же тройной обмен мнениями с И. О. Дунаевским) больше говорит о его собеседниках, но не о самом Булгакове.

И, кстати, говорит весьма примечательно и интересно (насыщенно)…

Булгаков же, едва ли не до конца, может быть, до переписки со своей последней женой, отдыхавшей в Лебедяни, остаётся как бы в тени своих писем; он точно протягивает сквозь себя нити контактов и сообщений, оставаясь при этом полупрозрачным.

Поразительный, между прочим, эффект для одного из самых мощных в нашей литературе создателей миров, каждый новый текст которого точно обнуляет достижения предыдущих построений, начиная строительство нового рассказа (повести, романа, пьесы) в совершенно другом месте. На иной планете.



Изменившиеся обстоятельства
"Изменившиеся обстоятельства" на Яндекс.Фотках

Я не сильный поклонник Булгакова, перекормленный им в детстве. Возможно, поэтому то, что могло меня питать и продвигать внутри его книг, оказалось усвоенным на стадии взросления и формирования, вошло в меня частью строительного материала, усвоилось на правах личного открытия и потому более не увлекает, как нечто самоочевидное.

К тому же, образ автора в этих стилистически безукоризненно выписанных опусах, победительный и гибкий, высокомерно джентельменистый, полностью осознающий силу своего дара, скорее, отталкивает, нежели привлекает. Такие фигуры, опять же, нужны публике менее сведущей, ведущейся на внешние эффекты…

Ничего этого, к оглушающему удивлению, в письмах не оказалось: я увидел бесконечно истерзанного, измученного, постоянно гонимого изгоя, загнанного в угол. Травля Булгакова была повсеместной и тянулась не время от времени или год от года, но постоянно, на протяжении всей его творческой жизни.

С Булгаковым произошло примерно то же, что и с С.С. Прокофьевым. Моцартовская лёгкость его оказалась совершенно непригодной к "социалистической действительности" - очень хорошо видно, как после возвращения в СССР, гений композитора пытался приспособиться к диктатуре заурядности и как ("но век в своей красе сильнее моего нытья и хочет быть как я") у него это не получалось: "заложник таланта" и всё такое.

Булгаков был схоже несгибаем; человек безупречного вкуса, пытался играть по честным правилам и в открытую. Собственно, вся история его жизни - рассказ о том, каким губительным оказывается врождённое донкихотство. И с каким равнодушным механицизмом о твой лоб бьются ледяные волны социальных коммуникаций. Которым, на самом деле, всё равно о кого биться. И которые неосознанно делают стойку ненависти на всё, что выше их понимания, лучше и талантливее.

Зубы сводит от обиды за гениального писателя, которому не дали воплотиться даже на четверть своего дарования, а то, что дошло до нас, исказили (практически всё) до неузнаваемости. Хотя это, впрочем, обычная российская ситуация, в которой одни люди запрещают полноценно жить другим людям, так как думают, что знают как жить правильно. Хотя, на самом деле, щедро делятся с другими собственным адом, в котором им одним скучно.

В отличие от Прокофьева, Булгаков никогда не был за границей - как Пушкин или же Олеша, воспоминания которого, прочитанные накануне, выказывают вопиющую разницу между безграничными талантами Булгакова и весьма ограниченной территорией, подвластной автору "Трёх толстяков" (который, как оказывается, тоже ведь возникал против Булгакова в массовке, способствовавшей закрытию спектакля "Мольер". Неужели из зависти?).

Разница дарований и человеческих характеров оказывается удивительно наглядной в таком читательском соседстве: после простых писем Булгакова нарочитая вычурность "Ни дня без строчки" убивается без права на перечтение, покрываясь чёрной копотью до полного неразличения изображений под толстым-толстым слоем минувших времён.

Поездка за границу - одна из idеe fixe Михаила Афанасьевича, бредившего травелогом (перед очередным отказом в выездной визе он полностью придумал эту новую книгу и даже "расчертил" её по главам) и постоянно писавшего письма на самый-самый верх, Сталину, Горькому и Енукидзе просьбы об освобождении.

Эти "официальные" письма как бы отбивают собой очередной круг мытарств и мучений, которые не заканчивались у Булгакова никогда. Так что приходилось жить поверх этой искажённой и извращённой реальности, считаться с ней как с уродством или экологической катастрофой, которую невозможно объехать.

Без возможности вынырнуть из шуги, колючей леденистой жижи, хотя бы на мгновение. При том, что даже и эта, пульсирующая и постоянно тяжелеющая толща, всё время сжимается, зажимая сознание в перманентной клаустрофобической судороге.

Сдержанный и аристократический, Булгаков не может жаловаться или просить (даже Сталину он предлагает варианты, но не просит), ему хватает таланта просто рассказывать то, что с ним происходит.

Этого оказывается достаточным для оглушительного, оглушающего ощущения времени, за ненадобностью убирающего любые литературные ухищрения в сторону.

Собственно, уже первые, беглые и безыскусные письма <к родственникам>, опубликованные в подборке (1914, 1915, 1917) и адресованные в Киев, где ещё сохранились остатки стабильного быта, укоренённого в традиционном укладе, посвящены лишениям, голоду и тотальной неразберихе, точно вихрем своим подхватившей молодого Булгакова и его молодую жену и понесшей их в Вязьму, Тифлис, Владикавказ, ну, и далее, со всеми нервными остановками.

Кажется, что хтонь громокипит лишь на окраинах Империи, а в центре, в столицах всё, более-менее, комфортно.

Булгаков постоянно стремится в Москву, в Москву (кстати, о Чехове, точнее, его переписке с Книппер, Булгаков отзывается крайне ядовито), однако, попав сюда (письма 1921-го года), он оказывается в центре ещё более деструктивного и ухватистого водоворота.

Вот и понеслась. Безостановочно. С постоянным ускорением и "вкусовыми добавками" грязи и "князи", швондеровщины и шариковщины.

При том, что среди адресатов Булгакова критически мало (для такой "общественного звучания" писательской фигуры) сторонних, "культурных" адресатов, но лишь самые близкие родственники, знакомые и друзья.

Тут выделяется переписка с родным братом Колей, успевшим уехать и обосноваться в Париже. Ему Булгаков поручает надзор за своими авторскими правами. Особенно после того, как "Зойкину квартиру" ставят в Париже, а "Белую гвардию" и "Дни Турбиных" пиратски издают сначала в Риге (с переписанным финалом), а затем переводят на немецкий.

К невыездному Булгакову приклеивается шайка интернациональных мошенников, во главе с Зиновием Каганским (мне очень важно упомянуть здесь этого человека), на протяжении десятилетий (!) выступавших от его имени.

Каганский и кО присваивали себе гонорары Булгакова даже уже после того, как родной брат писателя (между прочим, эпистолярный диалог с ним не прекращался даже в самые отчаянные, глухие годы) с заверенными доверенностями, пытался с ними судиться.

Письма к Николаю - ещё один контрапункт Булгаковской жизни, способный довести впечатлительного человека до самоубийства. Особенно когда повсеместная травля в "родной стране" только нарастает, а за границей тебя ставят, тобой интересуются и тебя глумливо (Каганский же ещё пытался писать Булгакову возмущённые письма) грабят.

Кажется, что свобода всё время где-то близко, рядом, стоит лишь протянуть руку…

…и эта тотальная, тоталитарная невозможность вытянуться Гулливеру в полный рост, расправить сначала затёкшие, а, затем, онемевшие плечи изводит гораздо сильнее травли чужих людей, прицельно бьющих на поражение.

Когда ни одно (НИ ОДНО!) произведение Булгакова, может быть, после "Записок на манжетах" (появившихся ещё в НЭП) не было принято как оно того заслуживало. Ладно бы так: все пьесы Булгакова, как единственный источник заработка, после невозможности публиковать романы и даже рассказы, ломались и корёжились, переписывались и искажались до неузнаваемости (конфликт со Станиславским, после которого Булгаков ушёл из МХТ).

И при этом такая естественная и, к сожалению, бескомпромиссная, безальтернативная человечность, подвешенная на волоске капризной монаршей милости.

Неадекватность, ужас абсурда входят в кровь и становятся, примерно как никотин, частью обмена веществ, встраиваясь в цепочку жизнеобеспечения, из-за чего удивляешься (эффект концентрированности, "пули"), что Булгаков вообще протянул так долго.

Это ж какая сила заключалась в этом могучем человеке и какую власть над нами имеет надежда: по просьбе Фадеева и "мхатовцев", за несколько дней до смерти, таки, пробили у Сталина решение выпустить М.А. и Е. С в Италию, зная, что больной обречён.

"Практической развязки можно ожидать буквально со дня на день. Медицина оказывается явно бессильной… Единственное, что, по их мнению, могло бы дать надежду на спасение Булгакова, - это сильнейшее радостное потрясение, которое дало бы ему новые силы для борьбы с болезнью, вернее - заставило бы захотеть жить…"

Я же очень внимательно следил за и подтекстами тональностью писем 30-х годов, в которых нет ничего о репрессиях или массовых арестах. Один раз Булгаков упоминает в письме к жене, отдыхающей в Лебедяни, о приезде из Ленинграда художника Дмитриева, которого должны были выслать, вслед за репрессированной женой в одну из южных республик.

Дмитриев, ходивший по кабинетам "высоких покровителей" и добившийся, таки, отмены постановления о высылке, остановился у Булгакова, мешал ему работать, поэтому не упомянуть его было невозможно.

Всё остальное (густой средневековый фон, который едва ли не физически ощутимо материализуется в нашем восприятии 30-х) в письмах Михаила Афанасьевича, занятого выживанием, отсутствует напрочь. Хотя от этого "незамечания" делается ещё страшнее.

Там ведь был этот чудовищный многолетний диалог со Сталиным, очевидно игравшим с Булгаковым в кошки-мышки, сводивший писателя с ума.

Пожалуй, только письма "в правительство" оказывается продуктом отчаянной художественной выделки. Свидетельством мощи "рассудочной пропасти" Булгакова.

Это по ним, лучше всего, видны головокружительные, до тошноты, мучения с перебором вариантов, бесконечно гоняемых по кругу и оттачиваемых бессонными ночами.

Именно в них во весь рост встаёт мощь изощрённого писательского расчёта, пытающегося задеть, но не обидеть, растрогать, но не обмануть, просить, не унижаясь, сохраняя, при этом, лицо.

И, при этом, понимая где и в какое время ты живёшь, рисковать, рисковать, рисковать.

Можно только догадываться, в какой навязчивой горячечной скверне Булгаков сочинял эти послания, засыпая и просыпаясь, забываясь или пробуждаясь для того, чтобы запомнить очередную удачную формулу.

Такие письма можно выбивать в камне. Собственно, они и есть та самая клинопись архаических советских времён, на которую мы теперь смотрим как на музейный артефакт, даже не догадываясь, что всё то же самое происходит сейчас если не напрямую и не с нами, то с какими-то другими "гениями времени", чьи конфликты с эпохой пропорциональны их индивидуальной одарённости.

Тот случай, когда радуешься собственной заурядности, обрекающей тебя на вялотекущую шизофрению под местной (домашней) анестезией.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments