paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневники Кафки

Пример Кафки способен оправдать любого, самого невыразительного внешне, человека: мелкий чиновник, озадаченный своей немощью и своим "полом", маялся странными фантазиями, требовавшими "ярости, добытых в кулачном бою страниц", как он сам писал о Стриндберге, вытеснявших из жизнь всё остальное.
Всё, что только возможно…

Неудачник и очевидный задрот, 33 несчастья и вечная материнская мука, внезапно оказывается визионером космического, то есть, буквально кафкианского масштаба.

Так, что нет никакой гарантии в том, что первый попавший взгляду человек, подобным образом, не окажется "подпольным человеком" и безусловным гением, совершенно не заинтересованном в проявлении на людях (в чём бы то ни было) собственной исключительности.

Кафка постоянно говорит о том, что кроме литературы его ничего не интересует: оно и понятно: странный физиологический букет из умений и недомоганий разъедал истощенный организм и только писание, которое почти никогда не удовлетворяет автора, тем не менее, даёт облегчение.
Способно дать. В принципе.

Поэтому жизни в дневниках Кафки примерно столько же, сколько литературы.
Вторая присутствует в них не только размышлениями "о роли и месте", размышлением над чтением и выписками из прочитанного, но, что гораздо важнее, набросками новелл, записью сюжетов, размывающих границы между грезой и действительностью.

Начиная читать очередную запись (отдельные абзацы разнятся между собой тематически и стилистически, позволяя соседствовать разграниченным агрегатным состояниям из "разных опер") не знаешь про какого она Кафку, внутреннего и внешнего.

Вот, вроде, он пишет, что собирался с друзьями за город, но уснул и проспал время сбора. И это нормальный, эмпирически и практически умопостигаемый факт.
Но дальше запись сообщает, что, забеспокоившись, друзья поднимаются к нему в комнаты, где извлекают из его спины меч, вошедший так ловко, что ни один орган не повреждён.

Значит, всё-таки фантазм, впрочем, неотличимый от стиля, рассказывающего "обычную" повседневную жизнь медленно угасающего пражского еврея, говорящего и пишущего по-немецки.



Кафка в снегу
«Кафка в снегу» на Яндекс.Фотках

"И здесь я переживал состояния (не часто), очень близкие, по моему мнению, к описанному Вами, господин доктор, состоянием ясновидения, я всецело жил при этом всякой фантазией и всякую фантазию воплощал и чувствовал себя не только на пределе своих сил, но и на пределе человеческих сил вообще. Но покоя, который, по-видимому, приносит ясновидящему вдохновение, в этих состояниях почти не было…" (из черновика письма доктору Штайнеру 28 марта 1911)

Впрочем, границы между реалом и предельно чёткими, материально ощутимыми, наваждениями размываются в дневниках ещё больше, так как другой важной для Кафки стихией оказываются сны.

Их Кафка записывает с не меньшим тщанием, чем рассказы и новеллы. Трудно понять к какому из полюсов, жизни или же литературы, нужно их отнести, так как сознание Кафки, заходящееся от перманентной усталости (надорванности, обречённости) старается не фиксировать разницу между сном и не-сном.

При том, что ум, вытворяющий (а, так же способный записать, то есть, передать) такие тонкости, невозможно назвать слабым: ум у Кафки - мощнейший, самый что ни на есть современный процессор. Беглый (мгновенный). Цепкий. Ядерный.

Сны, правда, самое неинтересное в этих тетрадях, образующих полноценную хронику лишь в первые годы своего ведения (с 1910 по, примерно, 1916), когда обречённость на скорую гибель всерьёз ещё не маячила с такой всепугающей очевидностью.

Ближе к концу (1917 - 1923) сны практически исчезают, впрочем, как, например, и театр, которого много в "юношеских" записках, когда Кафка едва ли не еженедельно ходил на спектакли, а, главное, весьма подробно описывал их.

Мне эти заметки показались самыми интересными.

Во-первых, они (вместе с хроникой литературных встреч, чтений и лекций) погружают нас в совершенно незнакомый нам бытовой и культурный контекст провинциальной столицы эпохи модерн.

В контекст весьма концентрированный и разветвлённый.
Тем более, что, с помощью немецкого языка, Кафка подключён к актуальной немецкой литературе, а, по "зову крови" ходит на постановки еврейских театральных трупп, сионистские собрания и лекции в синагоге.
Плюс к этому, постоянно общаясь с непосредственными делателями пражского ар-нуво.

Во-вторых, театральные описания (их сложно назвать рецензиями), сосредоточенные не столько на сюжете и смысле, сколько на физических (физиологических) проявлениях и аспектах актёрской работы (обычно так описывают животных в зоосаде) кажутся мне ключом к пониманию внутреннего устройства самого Кафки.

Его предельно обнажённые биомеханика (биохимия в состоянии хронической интоксикации и недостатка кислорода) и пороговая психофизика, кажется, и есть "бетон" и "цемент", бетонирующий-цементирующий разрозненные проявления чахлого существа могучей личности в нечто единое стилистически и "идейно".

Ограничения, накладываемые работой и заботой о себе, постоянная слабость и пассивный образ жизни не позволяют Кафке перебраться через эти вполне объективные заграждения и горы.
Он обречен на аполитичность, асоциальность и тотальное одиночество запертого (замурованного) в лабиринте.

Вот откуда инаковость самоформирующегося текстуального мускуса, словесного пота, буквенной опарины, вязкой и вяжущей по руками и ногам.
Из-за чего читаешь "Дневники" медленнее, чем что-то другое - слишком уж густой оказывается уже не вязь даже, но бязь - плотная, неотделанная, лишённая прозрачности…

…потому что никогда не знаешь, что будет дальше.
Потому что не угадаешь откуда произрастает эта, никуда не ведущая и ни в чём (ни в ком) не заинтересованная имманентность - все эти внешние деформации под давлением внутренних причин.

Эти внезапно вспыхивающие проекции искажений, в том числе и геометрических, бытийственных, экзистенциальных, "половых" (многие же знают как туберкулез взгоняет лихорадку либидо), наконец, психологических.

Ибо полная оторванность от сермяги и вынужденная незаинтересованность в "слишком человеческом" позволяет Кафке претендовать на предельную объективность.

Этим этюды его, неожиданным образом, оказываются близкими (даже отчасти напоминают) заметки Лидии Гинзбург, схожим образом восстанавливающей подтексты поступков и слов по остаткам надводной (видимой) части чего-нибудь персонального айсберга.

Вот и Кафка, подобно Гинзбург, вскрывает "коробку передач", обнажая "проводки" и "зачищенные" "контакты", подспудную машинерию мерцательной аритмии существования. Вытаскивает наружу.

Правда, не на свет божий, но в баньку с пауками.

Совершенно особый человек, одержимый необъяснимыми подробностями и мелочами, которые внезапно становятся не только видимыми, но и жизненно важными.
Переходят из дня в день, накапливаются в могильниках извилин, прорываются наружу.

Я ещё не встречал дневников с записями, обрывающимися на запятой (это у Кафки не приём авангардной прозы - он важен тем, что не делает ничего специально; органика и хроника её поражения и есть его "профессия").
Как и не встречал записей, не заканчивающихся одним днем, но продолженных после следующей даты.
И то, как одни и те же мысли бегают по кругу. Повторяются, закольцовываются, варьируются (одна запись от 19 июля 1910 года повторяется с постоянно разрастающимся изменениями шесть раз!).

А еще эти записки позволяют увидеть как из человека выходит жизнь, его тепло, его энергия. Сначала заканчивается театр, затем отношения с Фелицей и прочими девушками.

Потом в записях почти не остаётся быта, только литература, наброски и мысли о замыслах, которые Кафка уже даже не планирует, просто фиксирует, чтобы отвлечься от ужаса существования.

Потом и "литература" в нём как-то сдувается, заметки становятся всё короче и отрывочней, все менее прозрачными, похожими на бормотание.

Особенно очевиден контраст между черновиками писем, вплетаемыми в эти тетрадки: работа на стороннего человека (невесту, отца, доктора) всегда превращается в невнятную, неубедительную скороговорку.

Ведь лучше всего у Кафки получаются внутренние потоки, которые ни к кому не обращены. И никуда не стремятся.


Locations of visitors to this page


Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Акмэ акмеизма

    На месте туристического министерства Нормандии (или города Руана) я бы поставил бы на месте их известного собора , точнее, рядом или же напротив,…

  • Три грации

    Ещё в школьные годы, в поездке по Прибалтике и в Гродно, Петровна брякнула, что лучшими, то есть, оптимальными для жизни, являются города с…

  • Наружка

    В Бсн почти нет рекламы. Если только в метро, да и то не на всех станциях и редких переходах. Её, вероятно, заменяет обилие граффити. Билборды…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments