paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя. А.С. Пушкин Table-talk. Дневники и воспоминания, биографические бумаги и выписки

По ажурности своей, отрывистости и обрывистости, седьмой том пушкинского собрания сочинений, отданного под нон-фикшн («История Пугачёва»), а так же воспоминания и дневники, приближается к двум первым томам со стихами.

Тексты здесь все – сплошь короткие, короче, чем могли бы быть. Исчерпываются, не успев начаться: сплошные обрывки, клочки да почеркушки на отдельных листочках. Следы уничтоженных рукописей – писем, дневников, автобиографических записок, надёрганные из «основного корпуса», более не существующего, для каких-то дополнительных нужд новых возможных замыслов и текстов.

Случай Пушкина уникален в подробности своей реконструкции: вряд ли какой-то другой человек в русской культуре (может быть, разве что, Ленин) послужил такому количеству научных медитаций – исследовательских (биографических, текстологических) и интерпретационных, когда буквально каждая строчка-косточка текста, написанного гениальной рукой обглодана едва ли не до внутреннего сахара.

Естественный для сочинителей всех мастей (от документалистов, собирающих материалы, пока были шансы отыскать нечто новое, и вплоть до беллетристов, продолжающих множить версии) материал оборачивается внезапным успокоительным повторением – всё, что ты напрямую извлекаешь из биографических бумаг, оказывается уже где-то читанным или слышанным, неоднократно использованным.

Но, тем не менее, всё ещё свежим; незаветренным.



Книги олимпийского времени
«Книги олимпийского времени» на Яндекс.Фотках

Матричным здесь оказывается «Table-talk», позаимствованный Пушкиным у Сэмюэла Кольриджа, близкого друга Чарльза Лэма, одного из отцов-основателей английского литературного очерка.

Это обстоятельство кажется мне важным для понимания происхождения жанра «Застольных бесед», идущего, разумеется, ещё от Плутарха и объединяющего анекдоты и выписки, небольшие зарисовки из быта или жизни знаменитых людей, остроумные наблюдения или же бегло откомментированные цитаты.

Остаётся только жалеть, что книга Кольриджа двухтомником вышла в Лондоне только в 1835-м году и тогда же была куплена Пушкиным (17-го июля 1835-го года), из-за чего пятьдесят отрывков, потянувших на тридцать страниц книжного текста (последняя десятка отдана историям из жизни графа Потёмкина), а не гораздо больше.

Ведь, в принципе, структура Table-talk позволяет быть этой книге едва ли не бесконечной, писаться сколько угодно долго и жаль, что Пушкин начинает собирать и обрабатывать заготовки для неё всего-то за полтора года до своей гибели.

Денис Давыдов и Дельвиг, Пугачев и Херасков с Барковым. Русские цари и императрицы. Графика <происхождение римских и арабских> цифр и наблюдения за героями Шекспира. Дмитриев и Крылов. Кочубей и Раевский. Голландская королева и Макиавелли.

Многое для Table-talk он берёт из своих дневниковых записей или обрывков воспоминаний; тут интересно наблюдать не только за тем, как сырое сырьё, перемещаясь в отдельный файл, проходит первичную обработку и обтесывается, но и прикидывать что же ещё могло быть в уничтоженных рукописях.

Показателен в этом смысле самый обширный пушкинский дневник – 1833 – 1835-ых годов, в центре которого истории и сюжеты, события и сплетни, касающиеся дворцовой жизни. Точно наученный опытом перлюстрации, Пушкин ведёт его с оглядкой и как бы немного «со стороны» - так сильно эти нейтральные по настроению записи отличаются даже от его писем <к жене>.

Тон здесь примерно такой же, ироничный и игривый, как в Table-talk и это какой-то иной Пушкин. Великосветский или семейный, умудрённый или же попросту уставший (но не потухший, не поникший, просто слегка перенастроивший оптику – и кажется, что временно). Играющий в иную, новую для себя игру.

Чего нельзя сказать об остатках тетрадей с записями из его лицейского и кишинёвского прошлого, а так же достаточно большой фрагмент, связанный с карантинами, холерой и вынужденной запертостью в Болдино.

Когда спешить некуда, времени прорва, даже чтение в дефиците (помню, как в письмах своих Пушкин умолял прислать ему в деревню что-нибудь новенькое), поэтому, ради заполнения паузы, можно, наконец, сосредоточиться и на «личном».

Совсем уже нутряном (захребетном), говоримом без каких бы то ни было нарративных и дискурсивных посредников, напрямую и которого, к сожалению, осталось чрезвычайно мало.

По, как в таких случаях пишут, «независящим от редакции обстоятельствам».

Известно, что после смерти Пушкина сохранилась тетрадь с дневниками под номером два; куда пропала первая, по некоторым рассказам, насчитывающая больше 1100 рукописных страниц, неизвестно. Схожая участь постигла и автобиографические записки, сожжённые поэтом после ареста декабристов (от них осталась всего пара страниц и достаточно подробный план первых глав). Бахрома седьмого тома - вся оттуда. Плюс выписки из книг и какие-то попутные мысли на полях рабочих листов; тех, что со стихами и рисунками.

Самые большие выписки здесь – из книги С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки». Достаточно подробный план-конспект, начатый Пушкиным за месяц до последней дуэли и считающийся набросками к самому его последнему, так и нереализованному замыслу, посвященному русскому Северу.

Вероятно, Пушкин готовил статью о завоевании «Камчатки» для «Современника», как бы предчувствуя (мне так кажется) чеховский «Остров Сахалин» и всю прочую «северную проблематику», разросшуюся в последнее время в обширный литературный тренд.

Да, именно это чувство – оборванности полёта, смерти на взлёте и начале многих многообещающих начинаний – кажется главным во время чтениях всех этих обмылков и фрагментиков, превращающих Пушкина в какого-то античного поэта с максимально неполной библиографией.

Другое важное ощущение – про трудолюбивость и беспафосность нашего главного гения, заряженного недюжинным любопытством ко всему, что вокруг. Для своих документальных работ, начиная от «Истории Пугачёва», «Истории Петра» и вплоть до Table-talk’а, Пушкин записывает разговоры и воспоминания людей, которые явно ему не по чину. Явно менее значительны его, причём не столько даже исторически, сколько по-человечески.

Он предлагает свою помощь в записи воспоминаниях брату и сестре Дуровым, а получив рукопись от брата, редактирует её. Записывает рассказы о великосветском прошлом старухи Загряжской. Или в подорожном блокноте конспектирует устные рассказы, предания и песни о Пугачёве, записанные от «простых» людей в Казани и Оренбурге. Здесь же он записывает и «показания» поэта Крылова.

И много всего другого, что обещало блистательное воплощение, да не сбылось, но пафос пушкиноведения становится окончательно понятен: чтение пушкинских бумаг невольно вставляет тебя в ту же самую колею, что и сотни, если не тысячи, других исследователей.

Получается, что они, эти бумаги, не только про АС, но и про людей, облучённых его харизмой до такой степени, чтобы отправиться по его следу.

Сквозь себя пропускаешь все эти уксусы и искусы («и я бы мог…») ещё одной возможностью, ещё одним измерением, чья потенциальность складок которого, заложенная закладками, на самом деле, неисчерпаема, ибо в восприятии нашем изменчива, подвижна.


Locations of visitors to this page




Пушкинское непридуманное:

"История Пугачёв": http://paslen.livejournal.com/1793256.html
Письма 1831 - 1837: http://paslen.livejournal.com/1792483.html
Письма 1815 - 1830: http://paslen.livejournal.com/1789829.html
Выписки из пушкинских писем: http://paslen.livejournal.com/1792126.html
Дневник от 03.05.1834: http://paslen.livejournal.com/1795349.html
Дневник от 26.07.1831: http://paslen.livejournal.com/1794488.html
"Путешествие в Арзрум": http://paslen.livejournal.com/1003679.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments